Новый голос Востока

Лэй

— Здравствуйте. — Моник сделала еще шаг вперед.

Толпа стихла, все камеры разом обернулись к ней. Она стояла прямо, с гордо поднятым подбородком — уверенная и сильная.

На лбу у Чена выступил пот, и я почувствовал знакомый укол тревоги.

Пресса непредсказуема. А ее честность, такая прямая, настоящая, могла в любой момент превратиться в скандал, если ее слова вырвут из контекста.

Защитить ее? Или позволить говорить?

Этот выбор разрывал меня изнутри.

Внутри бушевала война.

Хозяин Горы во мне был готов пустить в ход силу, если хоть кто-то осмелится перекрутить ее слова или показать неуважение.

Но Лэй, мужчина, который любит и уважает Моник как равную, решил держаться. Доверять.

А это, черт побери, пиздец как сложно.

Я заставил себя взять себя в руки. Она начала говорить.

— Итак… мне, наверное, не стоит сейчас говорить, но… прошлой ночью погибли люди… из-за их слов в мой адрес. — Моник обратилась к толпе так спокойно, словно просто болтала с кем-то на улице.

Но беда в том, что пресса на Востоке — это не случайные прохожие. Это стая голодных волков, рыщущих в поисках самого мясного, самого грязного. Это акулы, унюхавшие кровь. Они с легкостью превращают невинные слова в приговор.

Я почувствовал, как во мне вскипает желание защитить ее. Но вместе с тем, сердце распирала гордость.

Она еще и двух суток не пробыла на Востоке. Уже вляпалась во все дерьмо, какое только можно было, и при этом осталась на ногах. Ни истерики, ни паники. Не сломалась.

Наоборот… Казалось, каждая новая хрень только делала ее сильнее.

Как, черт возьми, у нее это получается? Она же настоящий боец.

— Прежде всего… — она сглотнула. — Я хочу выразить глубочайшие соболезнования семьям и близким, пострадавшим от ужасных событий прошлой ночи.

У Чена с виска капля пота скатилась прямо на воротник.

А я… я внутри корчился от борьбы с самим собой. Все нутро кричало: вытащи ее оттуда, уведи к черту подальше от этих шакалов, пока они не перекрутили ее слова, не обвинили, не превратили все это в цирк.

Но ее спокойствие… чистый, уверенный голос, заставляли меня стоять на месте.

— Я знаю, что значит терять тех, кого любишь… — она обвела взглядом притихшую толпу. — И любая смерть, при любых обстоятельствах, — это трагедия.

Камеры щелкали и жужжали без остановки.

И тут она подняла палец вверх:

— Но… особенно это пиздец как неправильно, когда умирают просто за то, что высказались.

Охренеть.

Ее слова разрезали густой, застоявшийся воздух, будто лезвием.

Я моргнул.

— Она выругалась, — ахнул Чен. — Это слово они будут гонять по кругу снова и снова.

Как и я, толпа замерла в оцепенении, где-то между шоком и прилипшей к губам жаждой узнать, что она скажет дальше.

Репортеры, которые еще минуту назад суетились и жужжали, теперь стояли как вкопанные, ручки зависли над блокнотами, даже не записывали, просто слушали. Глотали каждое слово.

Моник продолжила:

— Смерть за свободу слова — это за гранью. Это ебаный мрак.

— Она опять выругалась, — прохрипел Чен, тяжело задышал, грудная клетка заходила ходуном.

Вокруг нас воздух будто стал электрическим.

И тут журналисты взорвались: ручки засновали по блокнотам, пальцы застучали по экранам.

Что они напишут? Уважение? Критика? Или как обычно, дерьмо, завернутое в аналитику?

Обычные люди в толпе, возможно, не привыкшие к такой прямоте от кого-то вроде нее, перешептывались. Но… некоторые явно ловили ее волну — кивали, соглашались, что-то одобрительно бормотали.

Другие, наоборот, будто не знали, как на все это реагировать. Слишком уж она была настоящей.

Но все равно… она, блядь, перевернет весь Восток.

Я стоял и смотрел на нее, а внутри росло что-то мощное: смесь безмерного уважения и яростной, инстинктивной потребности защитить.

Моник не просто выдерживала натиск общественного осуждения, она проходила его как шторм. И не собиралась ни молчать, ни прогибаться.

Я напрягся.

Ход был рискованный. Но, возможно, именно такой был и нужен, чтобы пробить эту выученную, затхлую пляску политики и медиа Востока.

Готовы ли они вообще к правде в лоб?

Скоро узнаем.

— Забудьте уж, были ли эти заявления расистскими или нет, — Моник опустила руку.

Ху поднял брови и бросил на меня взгляд.

Все, буквально все, уставились на нее. Каждый микрофон потянулся вперед, точно прицел, нацеленный на цель.

— Не соглашаться с чьими-то взглядами и мнением — это одно, — Моник сделала паузу. В ее тишине словно что-то щелкнуло. — Но безжалостно отнимать жизнь. Убивать всю семью. Резать детей. Просто из-за поста в соцсетях… пусть даже он был расистским или тупым… — это уже уровень человеческого падения, который я не могу принять.

Блядь.

Репортеры замерли, как статуи.

Они прекрасно поняли, о ком она говорит, об их обожаемом Великом Хозяине Горы. И теперь, наверняка, ссыкотно даже подумать, как это передать в эфир.

На Востоке, если мой отец что-то делал, значит, так надо. Так решил Бог.

Поставить под сомнение — значит лишиться души.

На самом деле… кроме моей матери… Моник — единственный человек на Востоке, кто официально выступил против действий моего отца.

Чен вытер пот со лба:

— Все… теперь точно пиздец… Они ее разорвут.

Но она права. И плевать, что они там думают. Только посмеют ее тронуть, я, блядь, поотрываю каждому руки. Более того…

Я отошел от машины и пошел к ней.

Каждый шаг, как заявление. Не просто поддержка, а доверие. Я встал рядом не для того, чтобы быть телохранителем. Я стоял рядом, чтобы весь мир увидел: она — сильная, умная, способная. И я в нее верю.

Надо было сделать это раньше. Я учусь, Моник. Прости, что не сразу.

Когда я встал рядом с ней, плечом к плечу, обняв за талию, почувствовал, она слегка дрожит. Но теперь она знала, что я рядом. Полностью. Без оглядки. Без сомнений.

Больше я никогда не заставлю тебя ждать.

С такого близкого расстояния я ощущал не только ее, но и прессу. Их ожидание. Их тихую надежду, что я вмешаюсь, сорвусь, подарю им конфликт, которого они так жаждали.

Но я молчал.

Это ее время. Ее голос. Если уж я доверяю ей, то не как Хозяин Горы, который вламывается и затыкает. А как Лэй. Партнер. Человек, который знает, когда отойти в тень.

Хотя… на всякий случай… я был рядом, как скала. Не для слов, а для действия. Если понадобится, то я сработаю быстро.

Уважайте Моник. Или я покажу вам больше смертей, чем мой отец когда-либо устраивал.

Моник не принимала ту тьму, что жила в нем… Но я — его сын. И жажда насилия у меня в крови.

Следом в поле зрения попал Дак. Он переместился чуть ближе к Моник, с ее другой стороны. Меч у него все еще был в руке, как будто он и правда собирался снести кому-то из репортеров башку.

Вспышки камер стали еще ярче.

Ну вот… Моник между Хозяином Горы и Командиром боевого крыла. Вот это будет фотка.

Уже завтра ее лицо появится на первой полосе каждой газеты. И эта одна картинка сделает ее одной из самых влиятельных женщин Востока. Мои тетки давно правят этим списком. Теперь в нем появится она.

А голос у Моник, все такой же ровный. Спокойный.

— Сегодня я поговорила с Великим Хозяином Горы… и сказала ему, что он был неправ.

Кто-то в толпе громко ахнул.

Я моргнул. И заставил себя не менять выражение лица.

Ты поспорила с моим отцом… и до сих пор жива.

В конце толпы кто-то просто развернулся и убежал, даже не пытаясь сделать вид, что все в порядке. Им не хотелось оказаться рядом, пока звучат такие слова. Они боялись, отец может убить и за то, что ты просто услышал подобную «ересь».

По всем нашим традициям… это было катастрофой.

До сегодняшнего дня никто вслух не говорил, что это отец убил людей той ночью. Хотя, черт возьми, и так было ясно.

Но озвучить это вслух, значит толкнуть лавину.

Правда, однажды произнесенная, уже не зарывается обратно в землю. Людям придется либо проглотить ее, либо встать против. А на Востоке… никто не хочет вставать против него.

Ни одного вопроса. Репортеры молчали. Вместо этого толпа несколько раз резко ахнула.

Дак стоял в тишине, с широко распахнутыми глазами, не отрываясь смотрел на нее.

Да. Она определенно изменит Восток.

— Так, так… — Чен поспешил к ней, неловко поклонился. — Спасибо тебе большое, Моник, что выступила сегодня, но нам правда пора…

— И еще, — Моник не сдвинулась с места. Глаза спокойно, уверенно обвели море объективов и включенных микрофонов.

Я наклонился к Чену и тихо сказал:

— Не перебивай. Она имеет право говорить все, что захочет. Я рядом. Я поддерживаю.

Чен застыл. Рот приоткрыт. Слов больше не нашлось.

— Хочу еще раз сказать максимально четко, — продолжила она. — Хоть Великий Хозяин Горы и действовал из желания защитить меня от опасности на Востоке… я не поддерживаю убийство им невинных людей.

Чен выглядел так, будто вот-вот грохнется в обморок. Бледный, как чистый лист.

Рука дернулась к телефону, наверное, уже набирал какой-нибудь экстренный пиар-отдел, чтобы заткнуть эту бурю, пока все окончательно не пошло по пизде.

Дак опустил голову. Будто не мог даже смотреть на нее. Хотя я знал, что внутри его трясло от ужаса.

А она подняла голос:

— Более того, я требую справедливости для тех, кто был убит прошлой ночью!

Справедливости? Ты вообще понимаешь, что только что сказала?

Одно это заявление… Восток воспримет как призыв. Как будто она говорит: кто-то должен остановить моего отца. Остановить, прежде чем он убьет снова.

И… этот кто-то — это я.

Я прокручивал ее слова в голове.

Она что, намекает Востоку, что я разберусь с отцом? Интересно…

Теперь у нас появился веский повод для поединка, который должен состояться через три дня. Я не знал, планировала ли она это, но история могла сложиться идеально: я сражаюсь со своим отцом за свободу Востока. За право говорить, и не умирать за это.

Тогда они поймут, почему он умер.

Как бы больно им ни было… И… полюбят меня сильнее. Именно из-за этого.

Хитро. Очень хитро. Это ты придумала? Или он?

Да и неважно.

Я просто стоял и смотрел на нее, в полном восхищении. Потому что в эту секунду… здесь, сейчас… она напоминала мне мать.

Сколько раз моя мать игнорировала заранее написанные для дворца речи и говорила то, что считала нужным?

Сколько раз она ставила под сомнение отца, прямо в эфире, когда он стоял прямо у нее за спиной в шоке?

Мама тоже однажды выругалась на камеру. Мони будет второй.

Эта мысль вызвала у меня улыбку. Камеры тут же щелкнули в мою сторону.

Моник продолжала:

— И я хочу, чтобы народ Востока понял одну очень важную вещь, я не собираюсь добиваться вашего одобрения через страх.

Дак поднял взгляд.

А она им, мягкую, искреннюю улыбку:

— Я здесь, чтобы заслужить ваше уважение.

Идеально.

Я почувствовал едва уловимое изменение в толпе. Как будто даже скептики начали признавать: она чего-то стоит.

Моник сглотнула.

— Но давайте копнем глубже.

Я моргнул, ошарашенный.

Серьезно? Еще не все?

— Уже по прошлой ночи видно, что ждать теплого приема не стоит, — сказала она, снова подняв палец вверх. — Но усвойте одну вещь. Вы можете крушить мою репутацию, принижать мои заслуги, ставить под сомнение мои намерения. Но вы не сможете заставить меня замолчать… или уйти с Востока.

Ах вот как? Значит, теперь ты поняла, что ты по-настоящему здесь?

Я чуть язык не прикусил, чтобы не облизнуться от этой мысли.

По толпе прокатился гул, ее дерзкий вызов завис в воздухе, как разряд перед бурей.

Репортеры ожили: ручки застучали по бумаге, перья скребли в едином ритме, превращаясь в шумной какофонию.

— И второе, — продолжила Моник, — хотя я не могу официально говорить от имени Хозяина Горы… я знаю, что он уже предпринимает шаги, чтобы обеспечить безопасность журналистов и инфлюенсеров, которые выражают несогласие… со мной и с проводимой политикой.

Я пробежался взглядом по толпе.

Злости не было. Кто-то выглядел печально. Кто-то — в полном ахуе.

Они просто не привыкли к такой честности. Особенно от кого-то, стоящего наверху Четырех Тузов.

А Моник определенно показала, что теперь — она там.

И снова всплыло это слово: доверие.

Никогда бы не подумал, что доверие — это часть любви. Но сейчас… я учусь.

И знаешь что? Я рад, что поверил ей. Востоку это было нужно. Мне это было нужно.

А вот Чен, тем временем, начинал закипать.

Кулаки то сжимались, то разжимались. Взгляд метался между Моник и толпой. Лицо покраснело, лоб нахмурен, тело напряжено, будто вот-вот рванет вперед.

Нервы у него были на пределе.

Если он не взорвется прямо здесь, то точно рванет по дороге обратно во дворец. Скорее всего, по дороге Моник и Чен сцепятся.

Но я буду на ее стороне.

Теперь я знал, что она была права, что высказалась. Так же, как когда-то поступала моя мать. И так же, как я любил мать за ее стойкость и чувство справедливости, так же теперь любил и Моник.

В ней я увидел продолжение того, что, как думал, умерло вместе с матерью. Наследие силы. Смелости. И безжалостной, упрямой борьбы за то, что правильно.

Я просто стоял рядом, с сердцем, распираемым от гордости и любви, и знал: какими бы ни были испытания впереди, ее дух, ее присутствие — это именно тот свет, которого нам всем так не хватало.

— И еще, — голос Моник стал чуть громче, перекрывая растущий шепот заинтересованных голосов, — уважение работает в обе стороны. Я намерена уважать каждого из вас ровно так же, как ожидаю уважения в ответ. Не только к себе, но и к моим сестрам.

Чен ахнул. Дак выругался сквозь зубы.

Эта фраза выбила репортеров из колеи.

Я напрягся.

С прессой главное, не сказать лишнего. А Моник сейчас выложила кое-что очень важное. Упомянув сестер, она по сути объявила: я не просто тут надолго. Нас будет больше.

А Восток не терпит чужих. И не признает непрошеных гостей.

И вдруг, шквал вопросов. Волна, захлестнувшая разом.

— Ваши сестры тоже с Запада? — выкрикнул кто-то.

— Нет, — покачала головой Моник. — Я вообще не с Запада. И даже не из Парадайз-Сити.

Вспышки засверкали ярче.

— Сестры?! — рявкнул другой. — Сколько их?

— Кто они такие и какую роль играют в ваших планах по Востоку?! — перекрывая всех, закричал третий.

— Можете уточнить, как ваша семья повлияет на внутреннюю политику Востока? — добавил еще один.

Ладно. Хватит.

Я заговорил резко, быстрее, чем она успела раскрыть рот:

— Вопросов больше не будет!

Мгновенная тишина.

Некоторые репортеры застынули с поднятыми ручками.

— Однако, — я окинул их мрачным взглядом, — мне тоже есть что сказать.

Чен издал сдавленный хрип, будто у него случился мини-приступ.