– Не знаю чего? – спросил Вирланд с невнимательной, скучающей досадой, будто я отвлекала его какой-то глупостью. – Что ты принесла обеты? Которые я должен уважать?

– Что лечить могут лишь невинные девы! – вырвалось у меня.

Как же неловко и унизительно было говорить ему об этом… Но я заставила себя объяснить:

– Если мы продолжим, я могу потерять свой дар.

Я действительно в это верила. Слова матушки казались мне похожими на правду.

Пальцы Вирланда сомкнулись на моих бедрах, не причиняя боли, но все же принося ощущение оков.

– А я думал, это я забегаю вперед, – усмехнулся он. – Но все это, по правде говоря, уже совсем неважно.

Неважно?.. По телу пробежал холодок.

– Ты собираешься использовать взамен меня моих сестер?.. – предположила я сдавленно, почти что шепотом.

Вирланд сгорбился, отстранился. Он опустил взгляд, и я впервые увидела в нем последнюю усталость – не ту, что приходит после долгого пути, а ту, что не дает отправиться в новый.

– Не собираюсь, – тихо сказал он. – Знаешь, мое представление в итоге воплотится в жизнь. Я буду готов уйти. Сразу после победы. Лучшее время. Получу свое и последую за семьей.

Я замерла, не веря своим ушам. Неужели я этого добилась? Получила то, чего хотела? Он отказался от обрядов…

Тогда почему у меня так кружилась голова? И стало так больно, больно. Нельзя было заставлять человека смиряться с этим. Любого человека, а любимого тем более.

– Давно ты так решил? – спросила я упавшим голосом.

– Недавно. – Вирланд бросил на меня многозначительный взгляд. Колючий, полный раздражения, как будто я не понимала очевидного. – Как видишь, пытаюсь успеть все, что осталось.

– Ты ведь так не думаешь… – Я встревожилась. – Ты всем здесь нужен.

– Нужен? – повторил он, словно примеряя это слово на себя. – Я? Убийца и развратитель монахинь? Без меня всем будет лучше. Не будет ни гнета, ни самодурства. Только безопасность. Это все, что я могу вам дать. Да и зачем тянуть, если все в любом случае закончится одинаково.

– Нет, не закончится, Вирланд, – прошептала я. – Мне нужно сказать тебе что-то еще.

– Говори, – позволил он безразлично, в ожидании бесполезных убеждений или вовсе упреков.

Тогда я наконец решилась, хоть каждое слово давалось мне с боем.

– Быть сестрой – моя настоящая судьба, а не что-то, что можно просто так отбросить. Мой дар исцеления нельзя терять, потому что он особенный. На самом деле я могу лечить тебя бесконечно. Вечно. Каждый день и час.

На его лице мелькнуло что-то, чего я не ожидала увидеть: растерянность. Он отвернулся, стиснув зубы.

– Таким не шутят.

– Я говорю серьезно. – Я попыталась придать голосу твердость. – Посмотри на мое лицо. Посчитай, сколько раз ты делился со мной своей хворью. И я все еще здесь. Совершенно цела.

Вирланд крепко задумался.

– Никогда о таком не слышал, – пробормотал он, словно говорил с собой.

– Я тоже.

– И что в тебе такого особенного? – спросил он наконец, осторожно и с явным недоверием. Будто отгораживался от просачивающейся в него надежды.

– Я точно не знаю. Кроме того, что способность досталась мне не самым красивым образом. Наверное, со мною было что-то не в порядке в материнской утробе и я бы убила свою мать при родах, потому что в итоге сама передалась, будто хворь. Родилась от скверны. Так рассудили твои люди. Воевода Грай не сказал тебе?

– Нет, – отрешенно откликнулся Вирланд.

Наступила тишина. Я видела, как он боролся с собой, как его пальцы бессознательно сжимали ткани постели. Он пытался найти изъян в моих словах, но не нашел его. И его лицо менялось: постепенно, но верно.

На нем все явственнее проступало заметное желание, чтобы то, в чем я ему призналась, оказалось правдой. В глазах вспыхнула искра – жажда жизни, в которой он себе уже отказал. Можно было увидеть, как разрывались цепи безнадежности, которые держали его мертвой хваткой долгие годы.

Он хмурился, но не зло, а как-то печально. И впервые за все время, что я знала его, он выглядел уязвимым. Обреченным, но по-другому. Обреченным на нечто хорошее.

Это заставило меня улыбнуться.

– Ваши поиски окончены, мой Князь. Здесь и сейчас.

– Ты действительно что-то с чем-то, – сказал Вирланд подавленно. – Теперь я не отпущу тебя ни на шаг.

Вот то, чего я и боялась. Я ответила с укором:

– Разумеется. Теперь ты думаешь, что я очень полезная вещица, которую можно использовать каждый день и не переживать, что она сломается. Такую стоит всегда держать в кармане.

Я получила усмешку.

– Вот уж нет. Прямо сейчас я думаю, что мы действительно странная пара. Ходячий труп и рожденная от скверны.

Он обвел меня взглядом с головы до ног.

– Выходит, пророчества могут ошибаться. Твоя Владычица не собирается губить меня. Она преподнесла мне лучший из подарков. В обоих лучших смыслах. Жестоко, что мне придется выбрать лишь один из них.

– По крайней мере, выбрать будет просто, – промолвила я кротко.

– Нет, я так не сказал бы… Любовь – злое чувство, если не можешь получить ее до конца. И страсть, которую придется оставить при себе, определенно будет мне чего-то стоить…

Вирланд провел рукой по лицу.

– Но раз так нужно, тогда я научусь жить и с этим. Позволю себе лишь ту меру близости, что не поставит под угрозу твой чудесный дар.

По нему было видно, что ему вовсе не нравилось говорить это. Сдержанность сестер была мягкой, но его – только усиливала остроту.

Мне стало боязно и любопытно:

– А что бы ты сделал, если бы?.. Ну, было можно?

Он посмотрел на меня серьезно и медленно проговорил, как будто клялся в чем-то:

– О Мирия. Я был бы упорным, внимательным и неустанным. Пока мы оба не забыли бы, где кончаешься ты и начинаюсь я.

Я положил бы тебя на постель, на землю, на карту на столе в командной ставке. Использовал бы все, что во мне есть, чтобы узнать все, что есть в тебе. Руки, губы, кожа – у нас все стало бы общим. Даже запах.

Поверь, я буду тосковать по этим замыслам. По мечтам услышать твой стон и увидеть на твоем лице довольный румянец. Быть так близко к цели своих желаний, но при этом навсегда разделенным с нею, – мучение как раз для страдальца вроде меня.

Он мрачно улыбнулся.

– Но мы точно знаем, что твоя Владычица позволяет, и я намерен использовать это без зазрения совести. И может быть, украсть совсем немногим больше.

Его слова, такие горячие и настойчивые, поймали меня. Я молчала, пытаясь осознать все то, что он сказал. Лучше бы я не спрашивала.

Мое состояние, по-видимому, отражалось слишком явственно, потому что Вирланд отпустил меня. Его голос стал мягче:

– Я пугаю тебя.

– Не пугаешь.

Вирланд потряс головой, и его волосы рассыпались, закрывая лицо.

– Ненавижу ограничения. Но они же всегда порождают иные пути и возможности. Если я не могу получить тебя так, как хочу, то должен захотеть чего-то другого.

Одержимость ушла из его глаз, уступив каким-то далеким думам. Тени мыслей мелькали в глубине взгляда, непонятные мне. Вот-вот он замкнулся бы окончательно.

Я не выдержала:

– Что у тебя на уме?

– Планы. Надо обновить все планы… Вместе мы могли бы править не только этим княжеством.

От неожиданности я засмеялась. Его слова звучали настолько грандиозно, что не могли быть ничем, кроме шутки.

Заметив, что я смеялась одна, я осеклась.

– Я не хочу ничем править…

– Даже Князем этого княжества?

Ох уж этот его тяжелый взгляд. Если это было предложением власти, то что за победоносная улыбка скрывалась за его словами? Она смущала меня. И это «мы могли бы»…

Я всмотрелась в него. Нет, он не шутил, по крайней мере, в шутке была большая доля правды. Он говорил о нашем будущем, как если бы уже был готов шагнуть в него, не задумываясь о преградах. Из-за этого я и сама начинала задумываться о том, каково это – быть частью его великого замысла. Впрочем, я все равно не могла оказаться в той его старинной книге с серебряным тиснением…

Вместе с тем я чувствовала, как неважно все это было по сравнению с тем, что требовалось в настоящем. Я вернулась к тому, что лежало перед нами.

– А сейчас тебе плохо? – спросила я, изучая его.

Вирланд чуть прищурился, размышляя. С ответом он не торопился, но все и так было понятно.

– Давай помогу, – решительно сказала я, прерывая его молчание.

– Потом.

– Я же сказала, – настаивала я, – это ничего мне не стоит. Ложись. Я приказываю.

Вирланд выдохнул с легкой улыбкой, будто мои слова его позабавили.

– Вынужден повиноваться.

Он улегся на бок, не сводя с меня взгляда. Я села и расположилась рядом.

На этот раз мне не хотелось лечить его сразу. С удивлением для себя я ощутила, как мои руки почти неосознанно потянулись к нему. Я не знала, что означали мои собственные жесты. Они были глупыми, раз уж мы решили держаться в рамках…

Но он заметил это движение и ловко поймал мои пальцы. Его ладонь направила мою, осторожно провела моей рукой по собственным шрамам. Линии казались ровными, зажившими очень давно. Я могла бы всю жизнь путешествовать по ним, и мне не нужно было бы других земель и другого мира.

Как умела, я приласкала его, ведомая чутьем. Попыталась стереть с его тела тень напряжения. Наслаждаясь тишиной, нашла ту странную податливость, которая была так редка для него. Он был красив в этом состоянии, с волосами, раскинувшимися черным ореолом.

Я дотронулась до них, до линии роста. В том месте, где обычно лежал его серебряный обруч. Вирланд простонал от облегчения, словно тяжесть короны все это время призраком давила на него и только теперь исчезла. Я зарылась пальцами в пряди, развеивая любое воспоминание о ее весе и тесноте, и его глаза закатились. Но даже это маленькое удовольствие оставалось в нем темным и странным.

– Я позволяю тебе слишком много. Ты могла бы убить меня прямо сейчас. Я бы не успел защититься, – произнес он задумчиво, как будто мысли об этом действительно посещали его.

– Что? Зачем мне?..

– Рад, что у тебя нет повода. И что между нами больше не осталось тайн, – ответил он.

Было приятно знать, что не одна я стремилась к миру и гармонии.

Я взялась за его болезнь. Вооружилась молитвой, как колыбельной, и не стала ждать, пока дрянь сама покажет нос. Теперь я чувствовала, где именно она пряталась в нем – в его груди. К ней и прижалась губами.

Это было не простое заражение, как у деревенских крестьян. Нечто глубже. Оно цеплялась в ребра, врастало в плоть, как самый главный шрам, который никогда не заживал полностью и сочился тем, что убивало все остальное. Это и нужно было отделить, а вовсе не последствия в виде кашля и слабости.

Я схватилась за этот кривой шов и принялась стежок за стежком вытягивать, отрывать его.

«Отпусти, чернота, – приговаривала я мысленно. – Иди ко мне. Станем дружить, если будешь вести себя хорошо. Станешь как дома. Он не твой. Не тронь его».

Чем больше я забирала на себя, тем больнее становилось, но зато ему становилось легче, и это все, что имело значение. Мне даже показалось, что я могла бы забрать все, целиком и полностью. Но что-то мешало. Последний стежок, самый крепкий, никак не хотел поддаваться. Я потянула за него сильнее…

Вирланд вдруг дернулся. На его теле особенно отчетливо проступили вены. Он издал низкий рык, но я не остановилась. Сделала еще рывок, пытаясь выдрать эту дрянь с ее поганым корнем.

Тогда он отпрянул и ощерился, как глупый зверь, слишком пораженный раной, чтобы позволить себе помочь.

– Не делай так, – судорожно выдохнул он.

– Очень больно? – Я испугалась, что слишком мучила его и что он мог мне этого не простить, но все равно пустилась в уговоры: – Потерпи немного. Мне кажется, я могла бы…

Но он повторил еще раз, жестче и мрачнее:

– Не. Делай. Так.

Но почему? Разве он не хотел расстаться с болезнью окончательно? Разве не сказал мне, что секретов не осталось?.. Это неприятно меня царапнуло. Все же я совсем его не понимала.

Его взгляд был полон гнева, а у меня дрожали руки. Глупо было бы добиваться ответа сейчас, когда мы оба так устали от перемен и откровений… Я вздохнула разочарованно, обеспокоенно. Но решила, что просто закончу свою работу в следующий раз.

Молчание затянулось.

– Иди сюда, – примирительно сказал он.

Я не двинулась. Продолжила смотреть, пытаясь понять, что скрывалось за этим тоном. Вирланд поднял руку, и его ладонь легла на мое плечо. Пальцы сомкнулись и потянули вниз.

Я подчинилась. Как только я оказалась рядом, он тут же забрал меня в объятья. Моя щека коснулась спутанных прядей, которые пахли чем-то древесным, горьковатым. Его дыхание теперь терялось у моего виска.

– Спасибо, – пробормотал он едва слышно, так, что я могла бы решить, что это мне только послышалось. – Сейчас нам надо поспать.

Я хотела бы удивиться, но меня уже ничто не удивляло. Вместо этого я просто прижалась ближе, позволяя себе забыть, кем мы были, где мы были и что вообще случилось. Его дыхание казалось ровным, успокаивающим, и тепло его тела словно вытесняло из моей души остатки тревоги.

Я крепко закрыла глаза.

Проснулась я среди ночи. На мгновение даже не смогла понять, где находилась, но ощущение тепла рядом быстро напомнило мне обо всем. Вирланд спал, и спал спокойно, но что-то в положении наших тел заставило меня почувствовать себя совсем не на своем месте.

Сладковатый запах сна витал в воздухе. Это было ужасно неловко. Место, ощущения – все казалось слишком непривычным и чуждым. Как назло, на глаза мне попался выпавший из-под одежды крестик… Я осторожно приподнялась на постели.

Вирланд слегка пошевелился, и его дыхание сменилось, стало поверхностнее. Я замерла, но не успела ничего сделать, как он произнес:

– Уходишь?..

Я прикусила губу, затем прошептала:

– Мне нужно в крыло монахинь. Чтобы никто не узнал.

Он как-то лениво ответил:

– Так пускай узнают.

Похоже, он был готов к этому. Но я? Я не могла так быстро и просто отпустить свое место в жизни, свое покрывало. Я знала, что, если хотя бы одна душа в этом замке увидит нас вместе – под утро, когда все, казалось бы, должны спать в своих собственных кроватях, – все навсегда изменится, и неважно, что между нами не было греха. Меня никогда не примут подле Князя. Это будет началом конца.

Почувствовав мои сомнения, Вирланд нахмурился и уже более осознанно продолжил:

– Я провожу тебя.

Но я, поднимаясь, ответила:

– Прошу, не надо. Отдыхай. Еще успеешь напровожаться и всем сказать…

Когда я вошла в монашеское крыло, то не нашла обычного спокойствия этой части замка. Не было того полусонного, тихого ожидания, что всегда царило в знакомых стенах.

Странное чувство беспокойства усилилось, когда я увидела одну из сестер в коридоре. Она стояла у слепого окна, накрыв занавешенное лицо руками. И плакала.

Я торопливо приблизилась к ней и аккуратно потрясла за плечо, но та даже не обернулась. Не в силах слушать ее горькие всхлипы, я двинулась дальше.

Ужасное осознание беды накрыло меня, когда я встретила другую сестру в дверях общей комнаты и увидела за ней всех остальных: никто не спал.

– Мирия, где же ты была?.. Она там, в своей келье… Лежит на полу… Тело уже совсем холодное…

Я представила себе эту картину, оглушенная. Это было неожиданно. Нелепо. Жестоко.

– Кто? – еле выдавила я из себя.

– Касиния, – ответила сестра.

Я не знала, что делать и что сказать. В голове звучали лишь вопросы: что случилось? почему? и как?!

Будь я проклята за то, что обнималась с Князем, пока моя сестра…

Я бросилась в келью Касинии, ворвалась в нее и остановилась как вкопанная. Тусклый огонек висящей перед киотом лампадки едва освещал тесную комнату.

Касиния лежала на полу, лицом вниз. Черное одеяние монахини обрамляло ее тело, сливаясь с подступавшими из углов лоскутами ночи. Полы длинной рясы распластались невинно и беспомощно.

Я склонилась над ней и, глотая рыдания, приподняла покрывало, чтобы убедиться, что это действительно была она. Лицо ее совсем не показалось мне страшным…

Она будто уснула, моя бедная сестра. Уснула вовсе не крепко и не навсегда. Ее губы застыли в улыбке, полной милого умиротворения. На миг мне даже померещилось, что ее ресницы затрепетали… Я приблизилась к ней в надежде уловить звук дыхания, но в келье было слышно только тихое потрескивание лампадки. И могильный холод кожи Касинии говорил сам за себя.

Горло мне сдавило ощущением, что я что-то чудовищно упустила, недопоняла.