Я то приходила в себя, то совсем терялась, когда со мной не разговаривали. Вскоре я почти перестала что-либо понимать.

Но каждый раз, когда я проваливалась особенно глубоко, меня возвращало на поверхность одно: хриплое, почти горловое дыхание где-то рядом. Оно было рваным от усталости и все же полным решимости и темного обещания.

Меня отнесли к смутно знакомому указателю, на перекресток. И опустили прямо на дорогу. Потом обложили колючими ветвями можжевельника, плотно, словно пряча в кокон. Только голову оставили свободной.

Тело мое почти не ощущало холода, лишь давление веток на руки, на грудь и живот, на ноги. Иголки впивались в кожу даже сквозь ткань, и мне хотелось от них избавиться… но сил на это не хватало.

Густой, смолянистый запах бил в ноздри. Вскоре я заметила, что его лесная свежесть немного отгоняла дурноту. Я почувствовала благодарность. Все-таки было в этом удушающем плене и нечто защитное. Заботливое. Словно сама природа пыталась укрыть меня. А кем я была, чтобы противиться природе?..

Сверху на ветви упали горсти снега и белые крупинки. Я медленно моргнула. Надо мной против серебристого лунного неба стоял высокий черный силуэт. Потом фигура опустилась. Пугающая, сверхъестественная, она замерла, давя на меня тяжелым, всепроникающим вниманием.

Скованной и бессильной, мне стоило бояться, но там, во тьме и морозе, я чувствовала что-то другое. Не страх, а странную, непостижимую связь – ту, какая, наверное, возникает между жертвой и палачом, когда обе души замирают на краю пропасти… Особую мрачную нежность.

Я услышала странно плетущиеся слова. Страшный голос, в котором была своя музыка:

Слова заворожили меня. Когда они кончились, я с усилием вгляделась в ночь. Фигура все еще была там. Черная, неотступная. Я заметила, как она качнулась, хватаясь за одну из веток с неожиданным отчаянием.

Человек – теперь он уже не казался мне потусторонним существом – осел и рухнул рядом со мной. Теперь ему явно было хуже, чем мне самой. Я хотела протянуть руку, но колючая клетка держала крепко…

Все закончилось. Между нами легла тишина.

Я силилась не заснуть, но холод, ночь и слабость сделали свое дело.

Меня разбудил проникающий даже сквозь покрывало и закрытые веки белый утренний свет. Теперь вместо колючих ветвей сверху лежало одеяло, мягкое и теплое. Открывать глаза не хотелось. Однако дымный запах разогретых дров манил оставить сон и вернуться к яви.

Я напрягла слух. Совсем рядом раздавался тихий, мерный звук. Повторяющийся шорох.

Я чуть приоткрыла веки, стараясь, чтобы движение ресниц не задело ткань и осталось незамеченным. Вовсе не сразу я поняла, где находилась. Это был простой дом… Изба, подобная тем, в которых лежали болеющие. Скосив взгляд, я увидела его.

Князь сидел у кровати, занятый уходом за мечом. Он сосредоточенно водил по лезвию обрывком тряпки, испачканной чем-то черным, словно пытаясь стереть не только пятна. Может, само воспоминание о чужой крови…

Близость оружия показалась мне угрожающей: образы мертвого Сивера и разбойника из трактира тут же вынырнули из памяти. Зато неясные картинки прошедшей ночи померкли. Я затаила дыхание.

Князь же спокойно убрал с поверхности клинка остатки грязи – к тому моменту я уже догадалась, что это была печная сажа, – и принялся смазывать сталь маслом. Он выглядел изможденным. Усталость пряталась в прямой спине и чертах угрюмого лица. Но взгляд, устремленный на лезвие, оставался сосредоточенным.

Он вдруг остановился, поднял голову. Но не на меня – на окно, на робкий свет, что пробивался сквозь мутное стекло. В испуге я зажмурилась и постаралась дышать глубоко и ровно. Я боялась, что он заметит мое пробуждение. Только Владычица знала, что ждало меня дальше. И все же я знала, что бесконечно притворяться все равно не могла…

– Давно проснулась? – спросил вдруг он, и я судорожно вздохнула.

Пойманная на преступлении, смогла ответить только честно:

– Да…

Князь положил меч на колени, скрестил руки на груди. Вид, не предвещавший для меня ничего хорошего… Обвиняющий – вот какой был этот вид. Я сжалась.

Я понимала, чем разозлила его. Как это его драгоценное средство, страховка от смерти, посмело распоряжаться само собой? Ведь его монахини не предназначались для каких-то жалких крестьян.

И лучше бы он сразу накричал на меня вместо того, чтобы вкрадчиво спросить:

– Скажи мне. Зачем ты это сделала, сестра?

Я могла бы долго говорить о том, что просто должна была так поступить. Что это ощущалось правильным и было правильно. Я могла бы обвинить его в черствости, в неспособности переживать за других. Впрочем… Нет, уже не могла.

Сглотнув, я решилась затронуть эту тему.

– Нет, это вы мне скажите. Почему вы пытались мне помочь? Если раньше просто использовали.

Князь нахмурился, на его лице появилось явное недоумение.

– Что? – переспросил он резко, с раздражением. – Сейчас я задаю вопросы.

Затем, больше не глядя на меня, вернулся к мечу и убрал его в ножны, будто сейчас это было важнее всего. Его рука скользнула по рукояти привычным жестом, проверила крепление.

Я прикусила губу, разочарованная. Видимо, это была тема, запретная для обсуждений. Пришлось сухо ответить:

– Я могла помочь и помогла. Вы ведь тоже поехали на облаву ради блага тех крестьян.

Князь фыркнул.

– Я разобрался с шайкой, потому что те отбросы посмели напасть на меня. Когда я впредь буду в поездках, я хочу останавливаться в безопасных местах. Так что не вижу связи, сестра. Ты-то готова разорваться на куски для тех, кто и имени твоего не запомнит.

– И пускай, мне не нужна благодарность, – сказала я с неожиданным для себя достоинством. – Воюйте на своей железной войне. И не мешайте мне воевать на моей собственной.

Губы Князя сжались в жесткую линию.

– Ах, так, значит, у тебя своя священная война, сестра? И скажи-ка мне на милость, за что же ты сражаешься с таким самоубийственным упорством?

Мне хотелось сказать: «По большей части за вас». За то, чтобы разбудить что-то стоящее. И возможно, я уже делала какие-то успехи…

– Но все-таки… вы ведь пытались спасти меня?

Мне не хотелось упускать момент.

– Я бы такое запомнил, – язвительно отозвался Князь. – Ты отравилась и бредила. Так бывает.

– Нет, – я покачала головой. – Я точно помню. Можжевельник… соль… перекресток…

– Сны бывают странными, особенно на грани, – оборвал он меня. – Поверь, я знаю, о чем говорю.

Но что-то в его словах заставляло меня сомневаться. Я заметила, что выглядел он на редкость скверно, как если бы долго не спал. И вообще переживал не лучшие времена. Прежде у него не бывало таких теней под глазами.

Я подняла ладони, надеясь увидеть на них какие-нибудь следы от ветвей. Поднесла их к носу, ожидая почувствовать запах хвои. Осмотрела складки своей рясы в поисках хоть одной крупинки соли. Мне нужно было доказательство, что то воспоминание не было просто плодом воображения или сном.

Все оказалось тщетно. Жаль. Потому что если бы Князь все же признал, что сделал для меня подобное, что сам провел обряд, пусть и странный и почти наверняка языческий, но какой уж знал… я бы пересмотрела свое к нему отношение.

Все это время я считала его законченным себялюбцем. Ведь он разменивал мою жизнь на свою, раз за разом, день за днем. Даже когда мы, казалось, начинали друг друга понимать.

Возможно, наконец, это оказалось не так?..

Мы смотрели друг на друга, зная правду и понимая, что оба это знали. Я сжала кулаки. Я так отчаянно ждала подтверждения и так ясно осознавала: его не последует. Ведь если Князь признает попытку помочь, то просто не будет знать, что делать со всем этим дальше.

– Значит, вы мне не помогали, – устало согласилась я. – Получается, вам было бы все равно, если бы я умерла. Вы бы приделали еще один крест на вашем кладбище. И ни разу бы к нему не сходили. Теперь больше похоже на правду?..

Князь отвернулся, его темные глаза скользнули к окну. Лицо оставалось непроницаемым, но я уловила напряжение в челюсти.

– Нет. Не похоже на чертову правду.

Сердце екнуло. Он почти признался. Нужно было только самую малость надавить на него. Я вцепилась в этот намек.

– Тогда докажите мне, – потребовала я. – Докажите, что это не так!

Это было чересчур. Но мое терпение сдавало. Я больше не могла хранить свои стремления в себе, сглаживать углы, подхалимствовать и кланяться. Делать вид, что все было в порядке, что я не замечала уродства судьбы, на которую он нас обрекал. Я ведь еще ни разу ничего ему об этом не сказала… И теперь негодование просто вылилось из меня.

Он снова повернулся ко мне со смесью раздражения и… готовности, как мне показалось. Голос прозвучал хрипло и холодно:

– Доказать тебе?.. И какое же ты хочешь доказательство?

Я не должна была этого говорить. Это была моя сокровенная надежда. Предмет моих безмолвных молитв. Но я устала ждать, когда он наконец поймет и образумится сам. Я выпалила:

– Я хочу, чтобы вы вообще перестали нас использовать. И меня, и других сестер. Чтобы вы покончили с лечением за чужой счет. Нашли другой способ. Путь, который не потребует жизней невинных женщин.

Это было бы очень выгодно для него!

Если бы только он решил покончить с обрядами сам – я бы тут же его обрадовала. Рассказала бы, что для меня это не опасно, хоть и больно, а значит, мы могли бы продолжать.

Он должен был заслуживать правды. Что я его идеальное лекарство.

Мне так хотелось заставить его душу наконец совершить необходимый труд!..

– Смерти мне желаешь, сестра? – Он сузил глаза. – Сама знаешь, что я не могу остановиться. Или чудовище, или мертвец.

– Не обязательно, – возразила я.

– У тебя есть другой план?

– Иногда, чтобы что-то получить, нужно просто от этого отказаться.

Я уже чуть не кричала.

Увы, Князь меня не понял, не услышал. Просто покачал головой. Не собирался он соглашаться.

Взор мне застили горячие слезы отчаяния.

– И вы не чудовище! Чудовища не пытаются спасти кого-то…

В ответ Князь зло сверкнул глазами.

– Опять ты за свое. Не суди по себе, сестра. Я вовсе не благородный герой. Просто, возможно, больше не вижу разницы между нашими жизнями. Так что если вдруг понадобится похоронить кого-то и для твоего выживания тоже, то я это сделаю. Легко.

Я растерялась. Обняла себя руками, испугавшись его слов. Это было не той переменой, которую я пыталась в нем вызвать. Вовсе не той…

– Ну что? – издевательски спросил Князь, заметив это. – Тебе бы это не понравилось, не так ли? Не то, чего ты добивалась?

Неужели это было так заметно?.. Неужели он прекрасно знал, что все это время было у меня на уме?

Мне было нечего ответить, и это его устроило.

– Подумай на досуге, сестра. Ты сказала отнюдь не глупую вещь. Иногда, чтобы что-то получить, нужно просто отказаться от этого.

У меня сдавило виски. Что он имел в виду? Для чего использовал мои слова? Он тоже чего-то ждал от меня?.. Почему этот разговор превратился в такую головоломку?!

Видя мое замешательство, Князь усмехнулся.

– А сейчас, раз уж ты достаточно окрепла для споров, нам пора в дорогу. Из-за твоей детской выходки мы потеряли день. Ты хоть понимаешь, как это серьезно?

Прозвучало так, будто я была обузой, которую он вынужден был тащить за собой.

Обидно? Немного. Прежде я бы пропустила это мимо ушей, но теперь… Теперь, когда он знал, о чем мечтала моя душа, и прямо отказал ей в этом… Когда дал надежду и отобрал ее… Смирение потеряло всякий смысл. Для чего мне было стараться, держать лицо?

Меня охватило бессилие.

– Знаете что? – бесцветно сказала я. – Я все еще чувствую себя дурно. В пути, чего доброго, откроется рвота, и придется останавливаться, иначе испорчу повозку. Не тратьте время, езжайте сами. Заберете меня на обратной дороге.

Я звучала равнодушно. Словно его отъезд был просто делом удобства.

Князь окинул меня узким, выразительным, оценивающим взглядом и слегка приподнял бровь, будто размышляя, насколько серьезно я это сказала. В его глазах блеснуло безразличие, в которое я наконец была готова поверить.

– Все? – многозначительно спросил он.

Как будто ждал, когда же я все-таки сдамся и отступлюсь от своих надежд. И наконец дождался.

Я кивнула и свернулась калачиком под одеялом. Он смотрел на меня еще пару мгновений. Затем резко встал и поспешно вышел из избы. Дверь захлопнулась, заставив меня вздрогнуть, будто удар пришелся по моему телу.

Снаружи Князь что-то крикнул своим людям, но я не расслышала слов. Я тихо лежала, пока все они собирались, и не двинулась с места, даже когда услышала провожающий путников лай деревенских собак.

Было странно сознавать, что мы разделились. Будто решили вовсе больше не иметь друг с другом дел. Я все пыталась убедить себя, что это было к лучшему, но не могла унять опустошение и тревогу. А как же лечение?.. Что с моим никому не нужным даром?..

Я надеялась, что староста согласится дать мне на время кров. Она показалась мне женщиной доброй, к тому же мы с Князем принесли деревне немало хорошего. И я была согласна на любой, самый обшарпанный уголочек. Главное – наедине с собой.

Однако лежать вот так в чужом доме, не зная даже, кто хозяева, было неудобно, неловко. Не выдержав, я села в постели, сунула ноги в свои остывшие сапожки. От простого деревянного пола исходил печальный, какой-то сиротливый холодок.

Я выглянула в окно и не нашла за ним признаков жизни. Мир снаружи был тем же, что и вчера, но я с трудом подавила ужас. Что я здесь забыла?.. Без Князя не осталось ничего, что связывало меня с этим местом. С любым местом вообще, так как из родных стен он забрал меня уже давным-давно.

Пальцы мои беспомощно отпустили кружевную занавеску. Я вдруг подумала: а что же будет, если он решит не заезжать за мной на пути обратно?..

Что же, я так и останусь оторванным и брошенным куском?

А он так ни о чем и не узнает?

Я не выдержала. Выбежала на улицу, захлопнув за собой дверь так же резко и громко, как это сделал он, – хотя во мне не нашлось бы и половины его силы. Это было не нарочно, просто ветер на улице дул как раз в эту сторону…

Шагнув с крыльца, я огляделась. Покосившиеся заборы, перекошенные сараюшки, торчащая тут и там сухая рыжеватая трава и кругом следы.

Но никого.

Я медленно побрела по пустой улице к приснившемуся мне перекрестку. С сомнением взглянула на указатель на «Ворожеицы» и «Малые Ворожейки». Прошлась по дороге.

Мне хотелось найти что-то ощутимое, какие-нибудь следы ночного обряда… Доказать его подлинность. Хотя бы себе самой.

Должно быть, я походила на умалишенную, когда присела на корточки и принялась перебирать руками примятый снег. Должно быть, я даже в самом деле лишилась ума.

С каждым движением уверенность таяла, но вдруг…

– Есть, – прошептала я, обнаружив в разрытом снегу осыпавшиеся иголки: они не могли оказаться здесь просто так.

Подышав на пальцы, я поддалась внутреннему порыву и зарылась еще глубже, а затем наткнулась на что-то неожиданно яркое – буро-алые крапинки. Будто капли причастного вина на белой скатерти.

Кровь?..

Но я не помнила крови. Никто меня не ранил, это я бы заметила. Точно заметила бы.

Я подумала о нашей с ним первой встрече. Тогда его скрутил кашель, и позже я увидела возле его рта маленький кровавый отпечаток. Но прошлой ночью он не кашлял.

Только тут я вдруг поняла, что именно было упомянутым в странном заговоре откупом.

Он соврал. Он действительно пытался вылечить меня, даже пролил за это собственную кровь. Разве он не сделал для меня то же самое, чего требовал сам? Обряды его веры тоже были жестокими…

Красная жидкость намертво впиталась в снежную крупу. Я дотронулась пальцем до пятнышка, ничуть не брезгуя. Скорее с сожалением, потому что знала, что это было сделано зря.

Но почему он так упорно все отрицал? Почему ему было так важно остаться плохим в моих глазах? Мысленно я задавала эти вопросы снова и снова, представляя хмурый, упрямый взгляд. Ответов не было…

Я медленно обернулась на деревню, пытаясь уложить все это в своей голове. И тут заметила что-то странное: у одного из домов стояла лошадь. С другой стороны я ее не увидела. Лошадь была высокая, с длинными кисточками волос у копыт – точно такими же, как у коней в повозке Князя. Сердце пропустило удар.

Я не раздумывая бросилась к дому. Возле лошади стоял мужчина – один из его воинов. Он поднял голову, заметив меня, и посмотрел равнодушно, но без враждебности.

– Почему вы здесь? – спросила я, едва переведя дыхание.

– Князь приказал остаться, – голос воина был спокойным, как будто в происходящем не было ничего такого. – Велел проследить за твоей безопасностью.

Я всматривалась в этого человека, пытаясь осознать услышанное. Затем неуверенно спросила воина:

– А мы можем догнать их?

Упрямым был не только Князь.