Открывать часовню Князь велел прямо при мне, словно хотел показать, сколь глупа и бессмысленна была эта затея.

Выглядел он в этот час неважно: кожа напоминала старую бумагу, покрытую мелкими трещинками, особенно заметными в уголках рта, где виднелись небольшие, но наверняка весьма болезненные воспаленные ранки.

Пока слуги пытались снять ржавые цепи и отодрать прибитые доски, Князь стоял, сцепив руки на груди. Прежде я не думала, что это возможно – казаться невозмутимым и одновременно пылать от ярости. Все вокруг боялись бросить на него лишний взгляд.

Древесная труха так и сыпалась на пол. В воздухе стоял сладковатый запах старины. Наконец, с протяжным скрипом створки распахнулись, и в коридор вырвался шквал густых хлопьев пыли.

Я невольно отступила назад, а Князь даже не моргнул. Он забрал у слуги свечу, отпустил всех и первым шагнул в темноту, будто ему и самому не терпелось поскорее оказаться внутри. Мне подумалось, что одного пророчества мало, чтобы человек так избегал какого-то места и одновременно жаждал воссоединиться с ним…

Я вошла сразу следом.

В часовне царили запущенность и тоска. Свеча едва освещала старинные фрески на стенах, покрытые паутиной и влажными пятнами. Деревянная мебель чуть покосилась от времени. Мне показалось, что по полу проскользнула мышь.

Князь на мгновение замер. Затем кивком указал на стасидии у стены. У нас в крыле подобных не было. Но княжеским особам, конечно, не годилось стоять во время молений.

– Теперь достаточно свято для тебя? – спросил Князь с неожиданной горечью в голосе, присаживаясь и обводя часовню взглядом.

В его глазах читалась смесь злости и подавленного страдания, словно он хотел сказать нечто вроде: смотри, что я делаю, даже если это меня разрывает. Мне вдруг стало не по себе. Будто я потребовала того, о чем и заикнуться права не имела.

Повторяя за ним, я опустилась на твердое сиденье. Свеча теперь стояла на широком подлокотнике между нами, но фигура Князя все равно почти сливалась с теменью за его спиной.

Честно говоря, нет, часовня не слишком помогала – сидеть с ним здесь оказалось так же непросто, как и везде. Скорее, стало даже хуже. Но вслух я этого, конечно, не сказала.

– Как собираешься задавать вопрос? – поинтересовался Князь.

Я протянула ему свернутый обрывок бумаги, преодолевая саму себя. Часть меня хотела спрятать его, разорвать его, будто это была моя последняя возможность избежать чего-то. Вопрос, который я написала, казался одновременно простым и ужасным.

Когда Князь развернул бумагу, я заметила, как напряженно замерли его пальцы. Он прочел три слова и кивнул. «Как вы заболели?» – спрашивала я.

– Наконец-то стоящий вопрос, сестра. Я уж думал, не решишься задать его. Никому нет дела до того, как это началось, всех интересует лишь конец, правда? Ну что ж, садись поудобнее и наслаждайся.

Я почувствовала, как в груди что-то сжалось. Я ведь думала, что была готова услышать его историю. Думала, что хотела этого. Но в ту секунду, когда он произнес эти слова, я поняла, что начала бояться. Бояться услышать то, что все изменило бы, посеяло сомнения…

Но было поздно, потому что тень прошлого уже пробежала по его лицу и между нами уже соткалась невидимая стена его воспоминаний.

– Придется начать издалека. Жили-были два княжества – Поречь и Зимогория. Долгое время они вели войну, не обнажая клинков, потому что война – это не всегда столкновение армий. Поречь, мягкая речная земля, жаждала пушнины, соли, леса и руды, но знала, что прямое нападение на соседей обернулось бы для нее слишком большой ценой. Так что они изобрели способ получше. Годами подтачивали нас изнутри, плели интриги, искали, где слабое место. И в итоге нашли его.

В семье Князя Зимогории было пятеро сыновей, и каждый славился своим талантом. Старший был отважным полководцем, державшим врагов на восточных рубежах. Второй – мудрым советником, заключавшим торговые соглашения. Третий и четвертый – неразлучными славными воинами. Но младший княжич отличался, и не в лучшую сторону. Он не был сильным, или мудрым, или всеобщим любимцем, скорее головной болью для всех, кто пытался его воспитать. И да, сестра, ты знаешь именно его.

Все свое время он проводил, слушая старика-сказителя и жадно впитывая древние легенды о великом предке. Этот его любимый герой обладал нечеловеческой силой – сама зимняя стужа повиновалась его воле. Младший княжич был очарован этим образом, мечтая, что где-то внутри него самого тоже таилась такая мощь. И пусть никто в это не верил – зато верил он сам. Его особенным даром была гордость. Он не хотел учиться, он хотел быть великим сразу.

Пока братья становились настоящими мужчинами, он бегал по замку с мечом, воображая себе, как однажды все будут молить его о пощаде, как он будет стоять над ними, не ведающий равных. Мать говорила ему: «Сын, ты крещен, ты должен наконец оставить эти старые детские сказки». Отец мог бросить: «Ты никогда не будешь таким, как твои братья». Те же открыто подшучивали над его наивностью. Это делало княжича еще более замкнутым и ожесточенным.

А пока он гонялся за выдуманными врагами, а его родные старались быть честными и достойными людьми, Поречь незаметно подобралась к их спинам.

Поречь давно решила, что единственный способ сломить соседнее княжество – обезглавить его, истребить весь род до последнего. И вот наконец их орудием согласился стать человек, которому Князь доверял. Никто так и не узнал, кем был этот предатель. Возможно, друг детства или слуга…

Он подсыпал яд в благовония, здесь, в этой самой часовне. В тот день вся семья собралась для редкой общей молитвы. И княжич тоже должен был быть среди них, но, как всегда, опоздал.

Пока он был слишком занят своими глупыми играми, его семья отравилась – беззащитная, в святой момент обращения к высшим силам. Он вошел в часовню, когда все уже было кончено, и нашел лишь бездыханные тела. Он бросился к ним, звал их по именам, тряс за плечи, умолял открыть глаза, но никто, конечно, не откликался. Перед ним была смерть. Настоящая, а не сказочная.

Их последний вдох символично стал общим, а княжич символично остался изгоем даже тогда. То ли благовония уже догорели, то ли яд потерял силу, когда он отворил дверь… Но он не был достоин не то что спасти всех, как мечтал, а даже умереть со всеми. Хотя знал, что они никогда не обходили в своей молитве и его имя тоже.

Я ахнула. Хладан соврал мне! Или он не знал всей правды?.. Эта часовня была не просто символом суеверного страха Князя, она была местом смерти его близких… Вот почему он ее запер. Вовсе не из-за пророчества, хотя некий злой рок во всем этом все же читался.

Мне стало ужасно совестно, что я заставила его прийти сюда. И я не могла даже попросить прощения… Но пока Князь говорил о своем горе, в его глазах не мелькнуло даже едва уловимого намека на слезы. Я осознала: нет, этого человека мне было не переломить.

Князь продолжал:

– Сперва никто не понял, что случилось. Лица их были спокойны, будто они просто уснули, обнимая друг друга в последний раз. Лишь через долгое время начали догадываться о яде. Чтобы не плодить кривые толки, о подробностях не распространялись. Но саму трагедию было не скрыть. Поречь ликовала, решив, что Зимогория обезглавлена.

Так княжич остался один. Он отказался слушать совет и отпугнул всех, кто мог бы поддержать его. Оскорбленные бояре начали отдаляться. Но он этого даже не заметил – горечь утраты поглотила его, и только ярость помогала ему держаться на ногах. Он вспомнил о единственном, кому всегда доверял. В древних преданиях говорилось, что лежащий под холмом пробудится в темный для своей родины час. И княжич счел себя потомком, достойным нарушить его покой.

Он стал одержим мыслью найти и разбудить его. Он, наизусть знавший все виды сказаний, примерно представлял, где должна была находиться могила. А найдя проход в нее, лишний раз утвердился в своем предназначении. В ночь перед прибытием врагов он, пробираясь сквозь вековые мхи, спустился навстречу неизведанному.

От его слов запахло сырой землей, и у меня закружилась голова. Я будто сама услышала бой барабанов, звон колокольчиков и низкий гул подземелья.

– Там, в глубинной пещере, он встретил духа. Но это был не могучий воин с картинок, а нечто ужасное, бесформенное, с постоянно меняющимся лицом. И все же княжич дерзнул высказать свою просьбу.

О, он рассчитывал не на помощь. Он обратился к духу с желанием той же сверхчеловеческой силы, ошибочно считая, что сможет разделить ее с любимым героем. Княжич хотел стать таким же. Сам править холодом.

Дух заговорил, и будто весь холм ответил вместе с ним. Будто звук шел из самой земной породы. Он сказал, что исполнит желание, но сперва княжич должен был отречься от новой веры, снять и выбросить нательный крест. Снимая его, тот вспомнил мать, которая подарила ему эту подвеску, когда он был совсем ребенком. Тогда она сказала: «Ты никогда не будешь один, пока носишь его». Но все же он подчинился, позволив древним верованиям до конца завладеть его естеством. Крест с шипением утонул в покрывавшей дно пещеры черной воде.

Дух усмехнулся и сказал, что повелевать одним лишь холодом – невозможно. Для этого нужно быть и каждым ущельем, и каждой горой, и каждой снежинкой, в конце концов. Нужно было быть воплощением земли, всей Зимогорией в обличье человека. И только достойный сумел бы вынести это.

Дух спросил: «Ты уверен, что выстоишь? Что не развалишься под таким непосильным весом?» На мгновение Княжичу пришло видение его смерти. Это пробудило в нем страх, но его гордыня не позволила отступить. Он отмахнулся от наваждения и ответил, что все выдержит. И сперва он не понял, как ошибся.

Он не запомнил самого момента… Когда он очнулся, перед ним уже не было ничего, кроме пустой пещеры. Дух исчез. Княжич поднялся, пошатываясь, и медленно направился к выходу. Все это было как сон, как ночной кошмар. Но если это было только сном, то почему все его тело теперь было покрыто странными шрамами?..

Поречь подступила к столице, ожидая легкой победы. Они думали, что воины Зимогории были подавлены из-за смерти старого Князя. Что они наверняка были готовы сдаться без боя и разбрестись, ведь в живых остался лишь бесполезный щенок. Но у щенка была вера в свою правоту. И были зубы. Облаченный в ледяное дыхание гор, он рубил врагов одного за другим, и остальные с готовностью последовали его примеру. А его бури и морозы сгубили вражеское подкрепление.

И, победив, он вцепился в трон. Но сила, которую он хотел направить на благо, обратилась против него. Его тело начало разрушаться, не выдерживая ее. Его подкосила болезнь, напоминавшая порчу. Словно часть загробного мира поселилась внутри, отчуждая его от жизни, как если бы он стал ходячим трупом.

Тогда-то он и вспомнил свое детство и с горечью понял, что братья были правы насчет его наивности. Однако они были уже мертвы… А он еще боролся.

Я слишком многого хотел, сестра. Я думал, что смогу стать воплощением своей земли. И теперь моя земля забирает меня в свои объятия.

Но, несмотря на это, я все еще думаю, что все сделал правильно. И болезнь моя отчасти правильна. Ведь если бы только я поправился, то тут же сам бы выступил на Поречь войной. И эти жалкие существа узнали бы, что такое настоящая зима…

Но довольна ли ты?

Был ли я достаточно честен?

До того, как ты пришла со своими вопросами, я и не думал, что вообще хочу кому-то об этом рассказывать. Но ты спрашивала чушь, и это начало злить меня. Потому что во мне, очевидно, были вещи поинтереснее тех банальностей.

Не будь обета, сейчас ты, должно быть, уже лепетала бы что-то вроде: но, мой Князь, это не часовня и не моя Владычица убили вашу семью! Оправдывала их. А я бы тебе ответил: да, не убили, но и не защитили тоже. Не спасли, хотя они были в священном месте, под их покровительством. А мой предок откликнулся. Он изувечил меня, но выполнил свою часть договора.

Князь прищурился, будто пытаясь сквозь покрывало и молчание прочесть, что я думала об услышанном. Я все еще не могла поверить, что он вообще открылся мне, но он воспринял это по-своему.

– О сестра… Ты не веришь мне. Считаешь меня сумасшедшим. Как и все. Но я тебе докажу, что все было именно так.

Его глаза зависли ближе чем в пяди от моих. Они были дикие. И стены вдруг мощно загудели, вторя его рычанию:

– Я – этот замок. Я – этот город. Я – все здесь. Ты всегда была рядом со мной, даже когда об этом не знала. И тебе никуда от меня не деться.

Затем он моргнул, отстраняясь.

– Конечно, я не осязаю всю свою землю постоянно… Слишком много для одного. Но у меня есть чутье. И кое-что я чую особенно хорошо. Врагов. Ощущаю их присутствие, жгучее, когда они рядом. – Князь посмотрел по сторонам. – А один такой все еще здесь. Тот самый предатель. Я не сумасшедший. Я просто жду, пока он сделает свой шаг. И от тебя, сестра, я тоже что-то чую. Не плохое… Странное…

Он поделился со мной своей страшной тайной, и мне вдруг самой ужасно захотелось признаться, что и я была не так проста. Что и у меня была неизвестная сила. Но рот мой оставался закрыт обетом. К добру наверняка…

А еще меня так и тянуло сказать, что я догадывалась о личности убийцы. Было ли это важнее, чем наказание? Я решила обязательно предупредить его об этом. Но не сейчас.

Меня терзало сожаление от осознания, как однобоко я смотрела на его жизнь. Не имея собственных родителей, я ни разу не подумала о том, куда подевалась вся его семья. И мне было ужасно жаль, что, несмотря на все старания, он потерял гораздо, гораздо больше, чем приобрел.

Мои попытки задавить свои чувства стремительно терпели неудачу. Хоть я и пообещала себе стать спокойнее, перестать думать о нем, что-то во мне отчаянно хотело знать, каким Князь мог стать, если бы все сложилось иначе.

– Ну что, сестра, какого поцелуя стоит моя история? – вдруг спросил он.

Снова издевки. В такой момент!

Я поспешно приподняла покрывало и потянулась, сама не зная к чему. Печать моих губ легла на его висок. Мне даже не пришлось молиться, чтобы испить его болезни. Мне впервые искренне хотелось забрать его боль себе.

– Я не просил жалеть меня, – прошипел Князь в ответ на то, что я делала.

Но ведь это было не из жалости. Скорее, в знак понимания и пусть непрошеной, но поддержки. Немного на прощание, хоть мы и не прощались… Как будто мы стали родственными душами, хотя бы на мгновение. Слегка качнув головой, я чуть сбила поцелуй, но обряд не прервался.

Больше Князь не говорил и не двигался, пока я не закончила.

– Не думал, что скажу это, но ты была права, когда не соглашалась на меньшее, сестра, – сказал он после. – И тебе определенно идет помолчать иногда. Теперь хочу побыть один… Ступай. И позаботься о себе.

Он дотронулся до пламени свечи, гася ее пальцами. Я встала со стасидии.

Когда я уходила, в моей голове все крутилось одно маленькое, любопытное несоответствие.

Младший княжич всегда был любителем историй. Тем, кто, даже будучи почти взрослым, отправился на поиски героя из сказаний.

Но разве он сам не сказал мне однажды?..

Что любовь и добро – это слова для тех, кто верит в сказки.