Я уже не знала, как долго мы вот так стояли на коленях и молились, покуда скрип дверей вдруг не нарушил тишину. Все головы поднялись, а молитвы оборвались.

В комнату пожаловал Князь. И не измученно-мрачный, как всегда, а деловитый, разодетый в черные меха да с видом победителя. Мне сразу стало любопытно: что его так обрадовало? Праздник? Добрые вести?.. Он обвел комнату острым взглядом.

– Мне нужна моя монахиня.

Все застыли, ошеломленные. Он впервые сам явился за этим в наше крыло, а не вызвал кого-то к себе в покои.

Матушка Василисса невольно сжала четки. Она наверняка не хотела отпускать меня, но ее наказания теряли силу рядом с его волей. Так что она промолчала. Я же почувствовала, как кровь прилила к лицу.

О Владычица. Он сам пришел за мной. Это что-то значило? Или не значило?

Мирия, остановись, ответила я сама себе. Он же Князь. Что ему может понадобиться от тебя? Вот бы внутренний голос тоже можно было заставить замолчать…

Глубоко вздохнув, я поднялась на ноги и направилась к двери. Когда я вышла в коридор, он смотрел в окно, словно что-то обдумывая.

– Я должен ненадолго отлучиться, – произнес Князь, слегка склонив голову, пока в уголке его рта зарождалась улыбка. – И перед отъездом мне нужно это, быстро. Где твоя келья?

Он зашагал по коридору, не обращая внимания на то, что я за ним не последовала. Я оторопела. Моя келья? Он собирался зайти в мою келью?..

– Сестра, быстрее, – бросил он через плечо. – Ты же не думаешь, что коридор – подходящее место?

Нет, но… Моя комнатка была моим личным, единственным убежищем. Скромным, почти пустым и слишком неприглядным. Особенно для человека, привыкшего к запредельной дороговизне.

Я представила, как его взгляд скользит по старым, ветхим стенам, и вся загадочность моего монашеского образа растворяется, напоминая о моем убогом месте на этом свете.

Да и остаться там с ним вдвоем?!

Моя нерешительность начинала его раздражать. Ухмылка все еще жила на его губах, но глаза уже полыхнули недовольством.

– Что с тобой? Мне все равно, если у тебя не прибрано. Я здесь не для того, чтобы любоваться обстановкой.

Я все молчала, плотно сжав губы, и он посмотрел испытующе.

– Или ты там что-то прячешь? – Кажется, это было приглашение для шутки, потому что затем он спросил:

– Где же твое остроумие, сестра?..

И вновь не получив ответа, Князь ощутимо помрачнел. Вернулся тяжелой и быстрой походкой. Замер, возвышаясь надо мной.

– Одно молчание… Как же ты испытываешь меня. – Голос его звучал так, будто он едва удерживался от моего убийства. И следа не осталось от хорошего расположения духа.

Резким движением он схватил меня за плечи. Пальцы вонзились в ткань. Я вздрогнула, вспомнив, как он поймал меня в танце. Память тут же услужливо вернула меня в злополучный вечер. Похоже, хотя и не совсем так…

Он встряхнул меня. Его глаза впились в мое покрывало, глубокие, полные затаенной угрозы, а голос стал ниже:

– Это такая игра?

Ему нужен был от меня хоть какой-то ответ, но я действительно ничего не могла сказать. И никто не собирался приходить ко мне на помощь: ни сестры, ни матушка. Последняя даже не потрудилась сообщить ему про мой вынужденный обет молчания. Впрочем, это было хорошо, ведь тогда бы он спросил, за что именно я была наказана…

И наверное, в этом и была задумка матушки. Не просто заставить меня молчать, а пресечь мои разговоры именно с ним. Посеять недопонимание.

Князь тем временем хмурился.

– И твои волосы снова убраны, сестра. Не надо делать из меня дурака.

Я отчаянно замотала головой, пытаясь показать, что таких намерений не имела. Но заметила, как он разочарованно стиснул зубы.

– Мне пора, – коротко бросил Князь, отстраняясь. – Когда я вернусь… Ты за это ответишь.

Затем он ушел, оставив меня с дрожью в руках.

Наверное, я успела поседеть от страха, перебирая все возможные виды кар, которые теперь грозили обрушиться на меня. Он переселит меня в ту темницу навсегда? Велит остричь мои надоевшие ему волосы? Изобьет? Одной Владычице было известно, как мне полагалось выжить со всеми этими наказаниями со всех сторон сразу.

Напуганная, я почти подпрыгнула, когда в мою келью явились они.

Люди Князя.

Я уже было собралась идти на обещанный суд… Вот только это были всего лишь служанки, которые неожиданно протянули мне какой-то сверток. Темную ткань.

Все еще чувствуя беспокойство, я взяла сверток в руки. Он был легкий, как пух. Осторожно развернув его, я прикусила губу в замешательстве – покрывало. Монашеское покрывало, но не такое, как у меня и сестер. Великолепное, из нескольких слоев тончайшего кружева, с блестящей черной вышивкой.

Я подняла взгляд на девушек, не зная, как молча выразить вопрос. Одна из них торопливо пояснила:

– Это от Князя. Он сказал, вы поймете.

Я нахмурилась.

– Вроде как ответный подарок, – подсказала вторая.

Точно… Совсем уж вылетело из головы. Ведь я и сама дарила ему платок, правда поменьше и куда скромнее.

От попыток понять у меня мгновенно заболела голова. Это и было… его грозное наказание?..

Мне ничего никогда не дарили. Ничего. Никогда. Мне тут же захотелось и забрать эту вещь себе, и в то же время от нее избавиться. Победило второе, и, решительно покачав головой, я попыталась отдать покрывало обратно.

Никак нельзя было носить такое и выделяться среди других. Это было все равно что открытое объявление себя особенной, приближенной, избранницей. Невозможно, непростительно – особенно теперь, когда я знала, что Хладан следил за сестрами и какой у него был острый до деталей глаз.

Служанки переглянулись. Они явно были напуганы моим отказом, словно не знали, как объяснить его Князю. Затем они ушли, а я похлопала себя по щекам. Уж не приснилось ли мне все это после ночных служений?..

Спустя час они вернулись. Остановились на пороге. Я, уже настроенная на неприятный разговор, ждала, что они снова попытаются вручить мне то покрывало. Но вместо этого одна из них протянула мне бумагу.

Коснувшись письма, я почувствовала легкое покалывание в пальцах. Осторожно развернула и увидела всего пару красивых рукописных строк:

«Какого беса ты молча отвергла мой подарок, сестра?

Предлагаешь мне от него избавиться?

Могла бы забрать и просто не носить, раз не понравился».

Я не смогла сдержать тяжелый вздох. Конечно, Князь воспринял это как личное оскорбление.

Служанки переминались с ноги на ногу, явно ожидая ответа, который могли бы передать обратно. Я подняла на них взгляд и кивнула, понимая, что мне придется что-то сказать.

Но говорить я не могла, поэтому села за свой столик и приписала под строками как могла прохладнее:

«Ваше Величество,

прошу принять мои покорные извинения. Причина моего молчания – обет, что я дала, прошу заметить, исключительно добровольно. Он запрещает мне устно общаться.

Подарок Ваш мне понравился; могу сказать, что подобной красоты я ни разу в жизни не держала в руках.

Однако мне не позволено выделяться среди сестер, ведь даже матушка Василисса не носит облачений более пышных, чем мы, ее ученицы.

Ежели Вы желаете непременно видеть меня в этом покрывале, Вам придется подарить такие же всем сестрам и матушке, дабы все мы могли почтить Вашу благосклонность равным образом.

Да благословит Вас Владычица и хорошего Вам дня».

Я ожидала, что на этом все и кончится, но служанки вновь вернулись с бумагой. Под моим ответом появилось следующее:

«А ты вымогательница, сестра. Я передам казначею, кого ему следует благодарить за денежные затруднения княжества.

Сегодня вечером жду тебя в кабинете. Мне все еще требуется обряд».

Нехорошее, тянущее чувство охватило меня. Больше так продолжать было нельзя. Нельзя было вот так запросто ходить в его кабинеты, обеденные залы, покои. И нельзя было позволить ему думать, что он мог зайти в мою келью. Слишком личные это были пространства… Особенно в отсутствие свидетелей, как это у нас повелось.

Мне нужно было что-то спокойное, холодное, строгое. Чтобы крепко стоять на своем.

Я сделала еще одну запись. Честно говоря, в ней я немного перегнула палку.

«Ваше Величество,

вынуждена известить Вас, что мое присутствие в Вашем кабинете сегодня вечером невозможно.

Видите ли, сейчас я посвящаю все свое время строгой работе над собственной монашеской выучкой, что едва ли позволяет провести обряд наедине, в подобном светском помещении.

Посему прошу либо пригласить на встречу третье лицо, либо выбрать для нее наиболее подходящее место. Например, часовню. Вид икон и святость часовни помогут мне наилучшим образом сосредоточиться на молитве.

Смиренная Ваша слуга и сестра под сенью Великой Матери».

Мне было совестно использовать служанок как посыльных, но я ничего не могла поделать. Матушка все равно не позволила бы мне отнести записку самой, а представить, что Князь снова явится сюда, чтобы со мной поболтать… Я ущипнула себя, чтобы не представлять этого.

Ответа я ждала с содроганием. Я ожидала чего угодно, но только не того, что получила в итоге.

«Что, снова?

За что ты мучаешь меня, святая ты женщина? Чего ты от меня хочешь?

Сегодня вечером в проклятой часовне.

И больше ни единого условия».

Я оторвала свободный край листа, чтобы написать на нем вопрос. Но все еще не верила своей удаче.

Он согласился… Так легко.