Неожиданно для меня наступил канун незнакомого мне зимнего праздника. В монастыре такого не отмечали… Только строгие церковные даты. Но здесь, в замке, в честь грядущего торжества началась невиданная подготовка.

Чтобы отвлечься от тягот, я ухватилась за возможность заниматься тем, что умела лучше всего, – работать. Отпросилась у матушки помогать слугам Князя. Она одобрительно кивнула: «Хорошее дело, дитя. Труд всегда лучше праздности» – и разрешила мне присоединиться к уборке.

Слуги тоже были не против лишних рук. С утра до ночи, с перерывом на молитвы, конечно, я до блеска натирала вместе с ними каменные полы, вытряхивала пыль из старых ковров.

Работая, слуги болтали, и из их разговоров я многое узнала о предстоящем празднике. Он назывался Карачун и чествовал первого правителя Зимогории, то ли настоящего человека, то ли героя народных преданий.

Этот правитель, по слухам, мог повелевать морозом. Никто из врагов не решался ступить на его землю, пока он был жив, чтобы не замерзнуть в походе. А когда он готовился умирать, то приказал похоронить себя под огромным холмом и отстроить на нем зачарованный город…

Чарстень, как я сразу догадалась. Но не знала: верить ли, что весь город действительно стоял над его могилой? Для меня звучало слишком дико.

Кажется, простой люд считал, что Карачун до сих пор защищал свои земли, даже будучи мертвым. А кто-то даже ждал, что он проснется в черный для Зимогории час. Как раз на этот праздник.

Эти их суеверия пугали. Они были действительно древними – тех времен, когда не пришла еще вера во Владычицу и Бога-Творца. И эти две картины мира друг с другом спорили. Было странно, что в самом сердце княжества еще отмечали старые праздники… Видно, народ не мог забыть героя любимых сказаний.

Мне же вовсе не нравился образ нетленного тела, хранившегося в недрах земли. Холодного, белого, с длинной седой бородой. Но это видение сразу возникло в моей голове и теперь не хотело покидать ее. Может, я уже где-то об этом слышала, а может, мне когда-то снилось что-то подобное… И я отчего-то в него поверила… Поверила, хотя не должна была.

Наверное, так сказалось на мне всеобщее волнение. Сейчас, как считалось, наступало пограничье. Время, когда духи выходили из загробного царства. А с ними мог наконец вернуться и суровый покровитель. От народа требовалось достойно встретить его, поэтому гуляния обещали быть широкими и яркими. Пировать и плясать должны были до утра.

В замок все завозили припасы для столов, бесчисленные кладовые все заполнялись, а я все никак не могла понять, почему все с нетерпением ждали дня, показавшегося мне таким жутким… И совсем запуталась, когда девушки-служанки принялись обсуждать какие-то мелкие обычаи.

– Приходи ко мне вечерком! У меня и свечи, и зеркала, – проказливо предложила одна второй и оглянулась, вспомнив о моем присутствии. Она понизила тон: – Будем судьбу колдовать.

Очевидно, девушка знала, что церковь считала подобные дела грехом, и стеснялась обсуждать их при монахине. Мне и самой было не по себе подслушивать такое. Монастырское воспитание диктовало мне держаться от низких вещей подальше, но природное любопытство все-таки тянуло к подобным историям.

По правде говоря, мне было обидно от того, что я не могла погадать. Сестрам оставалось только молить Владычицу дать им подсказку, знак. Да и на подобный праздник мне было никогда не попасть, даже не подсмотреть из-за угла. Город ждал гуляний, а я ждала очередного вечера с молитвословом.

После уборки слуги взялись украшать коридоры и залы хвойными ветвями, и все вокруг заполнил тягучий смолистый запах. Они расставляли свечи в нишах стен, будто хотели подсветить дорогу неведомым гостям с другого света. Я доставала из сундуков и подавала им серебрёные шишки, деревянные фигурки в виде птиц и медведей, рябиновые бусы. Об этом мы с матушкой уже не договаривались, но я решила, что могу задержаться еще ненадолго…

Вдруг я услышала крики слуг и заглянула в парадный зал, который украшали пуще всего.

В нем царило полное безобразие. Слуги беспомощно махали руками и, задрав головы, бросали раздраженные взгляды под потолок. Там, среди подвешенных еловых веток, взгромоздившись на одну из балок, деловито копошился ворон.

Он цеплял ветви когтями, портя ленточки и переворачивая мелкие украшения, словно это была законная воронья забава. Когда мужчина схватил палку и попытался согнать ворона, тот каркнул и, ловко увернувшись, насыпал бедняге за шиворот еловых иголок. Затем удалился по деревянному брусу с видом оскорбленного.

На мгновение все стихло – слуги перевели дыхание, надеясь, что буйная птица наконец успокоилась. Но Друг, конечно, только раззадорился. В следующее мгновение он ловко слетел и стащил маленькую деревянную звезду, которую одна из служанок только что подвесила на веревочке. Девушка всплеснула руками, а ворон с добычей в клюве полетел в другой конец зала.

– Ах ты, гадкая птица! – не сдержалась старая служанка, потрясая кулаком. – А ну верни обратно!

Я прижала ладонь к губам, чтобы не рассмеяться. В его озорстве было что-то очаровательное.

Подойдя к ворону, я тихо позвала его:

– Друг… эй, Дружок, лети сюда. Отдай эту звездочку. Я сейчас раздобуду тебе что-нибудь получше.

Давно я его не видела. Я заметила, что все мои припрятанные угощения пропали, но не была уверена, сам ли он их унес или их нашел и убрал кто-то другой.

Друг наклонил голову и, словно раздумывая над моими словами, еще крепче сжал звезду в клюве. Его умный взгляд буравил меня с неприкрытым упрямством. На мгновение показалось, что он может и не поддаться. Но я знала, чем его взять.

Пока слуги вокруг продолжали ворчать и безуспешно пытаться достать ворона, я сбегала в коридор, прямиком к кухонной кладовой, в которой стояли привезенные недавно мешки зерна и орехов, башни из сырных головок. Незаметно я отщипнула кусочек подвешенной копчености.

– Вот, погляди, что у меня, – тихо, заговорщицки произнесла я, возвращаясь.

Я помахала кусочком. Ворон тут же насторожился. С неохотой выпустив звезду, он неторопливо спустился с балки. Его прежняя добыча с жалобным стуком ударилась об пол.

– Пойдем, Друг, – шепнула я, пятясь, заманивая его дальше, к выходу из зала.

Стоило мне шагнуть назад – и его клюв делал короткий клевок. Я, смеясь про себя, отступала все дальше. Таким образом мы покинули парадный зал, но в дверях Друг все-таки исхитрился отнять у меня лакомство.

Он уселся мне на плечо и теперь с интересом осматривал меня, прикидывая, есть ли у меня что предложить еще. Я на ходу украла из кладовой новую приманку – немного орехов, щепотку мяса. Пока ворон с важностью и самодовольством клевал предложенные дары, мы добрались до моей комнатки.

Закрыв за нами дверь, я уселась на кровать, а ворон разместился на спинке стула и теперь бил о нее орешек, зажав его в клюве. Я наблюдала за ним с улыбкой, чувствуя, как эти вкусные крошки сближали нас.

– Я Мирия, помнишь? – спросила я Друга.

– Мирррия, – подтвердил тот, отвлекаясь от орешка, и зачем-то добавил: – Вирррланд!

– Что мне твой Вирланд? – хмыкнула я.

И вдруг поняла, что впервые произнесла вслух имя Князя. Оно ощущалось непривычно и странно, громко и твердо. Как будто я случайно промолвила опасное заклинание. Я покачала головой, стряхивая это чувство.

– Кстати о нем… Что-то мне не верится, что он мог позволить превратить свой замок ужасов в это нарядное царство, – с сомнением произнесла я.

Ворон каркнул.

– Думаю, что когда он увидит все те украшения, то тут же потребует снять. Тебе они тоже не понравились, да? Разбойник ты! Вдоволь напакостил? – Я погладила ворона по спинке. – Когда надумаешь снова наводить порядки, сперва позови…

Я не успела договорить – снаружи послышались какие-то звуки. Меня кольнуло беспокойство: а если кто-то войдет и увидит ворона? Я бы не смогла объяснить, что он делал здесь, в моей комнатке.

Вскочив, я на цыпочках направилась к двери. Осторожно приоткрыла ее и одним глазком выглянула наружу. Сперва коридор показался пустым, но тут же из полумрака вынырнули несколько черных фигурок. Это были сестры: они тащили по каменному полу какой-то тяжелый мешок.

Я бы подумала, что это матушка Василисса дала им задание, но по тому, как возбужденно они шептались, мне стало ясно: они что-то задумали.

Я прищурилась.

Сестры несмело обогнули келью матушки Василиссы, замедлив шаг и стараясь не шуметь. Этот их маневр еще сильнее разжег во мне любопытство.

– Друг, мне нужно выйти, – прошептала я и оставила дверь приоткрытой, чтобы он мог самостоятельно выбраться.

На мягких подошвах я направилась за сестрами, стараясь не выдать своего присутствия. Те дошли до кельи Акилины и скрылись внутри.

Опять судьба заставляла меня подслушивать. Мне пришлось подождать, пока кто-то наконец не заговорил.

– Ты видела это платье? С таким кружевом и пуговками из жемчуга! Они подумают, будто мы – богатые купеческие дочки!

– А нас точно не узнают? Однажды люди Князя видели наши лица…

– Ой, не помню, чтобы кто-то нас разглядывал. Да и что он мог бы разглядеть в этом вечном мраке?

И потом в простой одежде нас будет не узнать. Никто не представляет нас без ряс. Повяжи вот платок, если так переживаешь.

– Ох, если только матушка нас застукает… – протянула Акилина, но не со страхом, а скорее с предвкушением. – Но она не застукает. Главное, дождаться, пока она ляжет. Скорей переоденемся – и вперед.

Я оглянулась по сторонам, будто это я сама затевала преступление. Они собирались пойти на праздник! Переодевшись!

– Что же делать мне с вами, сумасшедшими, – прошептала я, прислушиваясь к переговорам.

– Как удачно все-таки, что нас отправили прибирать ту комнату с сундуками, – продолжала одна из сестер. – Сарафаны, юбки, зипуны да полушубки…

– Я первая заметила тот синенький опашень – так что, чур, он мой!

Сердце мое колотилось. Вот же глупые! Как вообще они могли подобное удумать?! Как могли быть настолько беспечными? Сестрам – и на пирушку, одним, к пьяным гостям?..

Я боялась, как бы с ними не случилось чего плохого. Как бы они чего не натворили… такие обиженные и забытые.

Мне вдруг стало ясно, почему они затосковали. Их отняли из родных обителей, привезли сюда, напугали, а затем бросили в дальний угол и забыли, как нечто ненужное. Тоже убрали в сундук.

И если в монастырях наш смиренный, страдальческий образ жизни возвышался и уважался, то здесь он попросту потерял всякий смысл. Им больше нечем было оправдать для себя жертву обетов. И не я одна бросала жадные взгляды на веселье простых людей.

Задумавшись, я закусила губу. Сдавать их матушке мне не хотелось. Наказание за один такой греховный план было бы весьма суровым, особенно от матушки, которая знала последствия подобных выходок, как никто другой.

В раздумьях я заходила по коридору. Вперед, затем назад. Вперед…

А потом услышала:

– Давеча встретила я нашего воеводу и расспросила его. Князь особо чтит Карачун и никогда не пропускает этот праздник. Посмотрим, вспомнит ли он про сестру Мирию, когда к нему явится столько прелестных столичных голубушек, – Акилина усмехнулась. – Не она одна умеет нечестно играть.

Ерунда какая, подумала я про себя. Зачем он вообще им сдался?.. И какие они были глупые, если думали, что ему вообще когда-то было дело до каких-то столичных голубушек и тем более до меня.

Но слова Акилины отозвались где-то внутри. Будто туго натянутая нить дрогнула, отдаваясь в груди неясной болью. Это было странное, глухое ощущение, для которого не находилось объяснения, но которое не собиралось меня отпускать. Смущение. Досада. Страх что-то потерять. И все это разом.

Но не потому, что она так плохо про меня подумала. С этим я уже смирилась. Было… что-то другое на этот раз.

Вечер я встретила в ужасно смешанных чувствах. Мои руки дрожали, будто вместо праздника должна была случиться моя казнь.

Сестры затеяли безумие, и я боялась за них, боялась за себя, за то, что этот праздник обнажит то, что мы все пытались в себе запрятать. То, что росло в нас с самого прибытия в замок.

Вскоре первые признаки гулянья донеслись до нашего дальнего крыла. Замок затопили разговоры, голоса. Сквозь окно своей кельи я увидела, как повсюду в сумраке улицы горели яркие огни – то ли факелы, то ли костерки, объятые золотистым пламенем.

Я приоткрыла окно, будто ожидая, что воздух успокоит мысли, но это лишь усилило тревогу. Я услышала доносившееся издалека народное пение, тревожно-радостные возгласы…

Матушка, должно быть, тоже заметила все это и поспешила объявить отбой. Словно почувствовав беспорядок в наших умах и сердцах, она обошла наши кельи. Мне показалось, что, желая мне спокойной ночи, она как-то особенно всматривалась в меня. Но затем наконец ушла.

Я знала, что она не уснет, а будет молиться в келье, и оттого мне было еще страшнее за сестер.

Прижавшись ухом к внутренней стороне собственной двери, я силилась услышать, не крались ли они по коридору. Но так ничего и не услышала.

Я решилась пойти к ним и пригрозить, что расскажу все матушке. И пусть бы после этого я стала для них первым врагом. Осторожно выйдя в коридор и прокравшись к келье Акилины, я вдруг обнаружила… что комната уже была пуста. Не считая стоявшего на полу мешка с оставшимися вещами.

Я заглянула в мешок.

Чего в нем только не было… Дорогие, вышитые ткани, вещицы с меховой опушкой. Добравшись до сундуков, сестры прихватили даже украшения: ленты, венцы, коруны.

Все это показалось мне слишком нарядным, и пришлось добираться до самого дна, пока наконец не нашлись простая длинная юбка цвета брусники, белая рубаха да узкая серенькая душегрея.

Еще недавно я боялась показать свое лицо!.. А теперь… снимала все. И одевалась полностью в мирское. Но, памятуя о волосах, я мягко покрыла их белым ажурным платком – легким, вязанным почти прозрачными петельками, с красивой длинной бахромой.

Я разрешила себе побыть обычной девушкой, даже если всего лишь на одну ночь. Хотела перекреститься, да рука не поднялась. Тяжело вздохнув, я отправилась вслед за сестрами.