Мне было страшно возвращаться в таком виде в монашеское крыло. Жгучий стыд мучил меня от мысли, как беспутно выглядели мои видневшиеся из-под покрывала волосы.

Я решила не прятаться и не ждать, пока заметят и спросят, а, потоптавшись на пороге, сама постучалась в келью к матушке Василиссе. Она открыла сразу, будто ждала, что я вернусь с новостями. Промолчала, по-видимому, сбитая с толку моим видом, и жестом позвала войти.

Келья матушки оказалась опрятной: на простом столе лежала вязаная скатерть, на кровати – такое же покрывало. Вдоль одной из стен тянулась длинная полка с книгами, а в противоположном углу на треугольном выступе стояли три иконы, перед которыми на цепочках висела лампадка. На полу виднелись крошечные капли воска.

– Я пришла к вам за советом, – вздохнула я. – Не знаю, как быть… В общем, князь велел мне ходить с распущенными волосами.

Весь вид матушки выдавал сострадание, но и тревогу, словно в нарушении обета скромности она видела предвестие беды.

Затем она заговорила, очень тихо:

– Одежды монахинь – это не просто устаревшие традиции, они наша броня. Нам нельзя позволять, чтобы кто-то снимал ее с нас, но… ты оказалась перед силой, которой не получится сопротивляться. Будь осторожна, дитя.

Матушка Василисса села на свою кровать и положила руку на покрывало, приглашая меня присесть вместе с ней. Я послушно заняла место рядом.

– Ты можешь говорить со мной обо всем. Я представляю, как тяжело у тебя на сердце. У меня самой душа болит от того, что вас силой заставили принять эти обеты… Знаешь, Мирия, я ведь пришла в монастырь по доброй воле. Сама.

– Как это? И зачем же, матушка? – удивилась я.

Ее пальцы достали четки и стало нервно перебирать гладкие бусины.

– Об этом я и хотела тебе рассказать. Дитя, когда-то я была влюблена. Так сильно, что мне казалось – весь белый свет исчезал, когда я слышала один его голос.

Я вскинула голову, пораженная. Я не ослышалась? Матушка действительно призналась мне в таком?..

– Тогда я была простой деревенской девушкой Василиской. Любимицей матери, которая берегла меня, как могла. Но разве можно уберечь от всего? Я любила танцы, и каждую субботу, когда собирались местные девушки и парни, мое нутро замирало от предвкушения. И, хоть мать и ругала меня, я все равно сбегала танцевать.

На одной из таких вечеринок я и встретила его. Приезжего парня с вьющимися волосами и глазами, напоминавшими мед. Он, казалось, сиял посреди нашей простой деревенской толпы. Я заметила, как он смотрел на меня, и почувствовала себя особенной.

Нерецвет знал слова, которые никто не говорил мне раньше. Поступки его казались мне смелыми и благородными.

Он обещал, что заберет меня в город, где мы будем жить так счастливо… Обещал заботиться обо мне…

Но мои мечты не оправдались. Вскоре он покинул наши края, даже не попрощавшись. После его отъезда жизнь стала невыносимой. На танцы я больше не ходила, и отчий дом тоже стал мне не мил. Соседи перешептывались. Даже с матерью все перестали разговаривать.

Все вокруг говорили, что теперь мне никогда не найти себе мужа, будто я была попорчена безвозвратно. Но я все ждала, что мой Нерецвет вернется. Думала, что-то случилось. Конечно, во мне росло сомнение, но я гнала его прочь, до последнего цепляясь за надежду. Пока надежда не погибла, оставив меня только с позором.

Я упросила взять меня на ярмарку в город и там, как и надеялась, снова повстречала его. Я со слезами бросилась ему на шею, а он засмеялся. Сказал, что девушки вроде меня слишком много себе воображают. Сказал, что я сама виновата, если так легко поддаюсь на красивые слова. Он попросил меня уйти, пока не пришла его настоящая невеста.

Домой с той ярмарки я не вернулась. Потерялась. Сбежала и нашла дорогу к воротам монастыря.

Матушка замолчала.

Признаться, я была тронута ее рассказом. Несмотря на то, что наши жизни так различались, я хорошо понимала ее. И воспылала жгучей ненавистью к этому подлому Нерецвету. Я искренне пожалела, что не могу сделать ему так же больно. Но почему матушка Василисса решила поделиться своей историей со мной?..

Она же не думала… что я… что Князь?..

Ох. Бедная матушка и представить себе не могла, что я задумала на самом деле. Она бы точно во мне разочаровалась.

– Конечно, в обитель меня не приняли вот так сразу, – продолжала та. – Сказали, что я слишком взрослая, что этот путь не для таких, как я. Но я ждала у ворот, молила о том, чтобы мне позволили остаться. И однажды, после долгих дней терпения, сестры впустили меня.

Для меня обитель не была заточением, наоборот. Она была спасением, безопасным местом. Островком, свободным от танцев и от парней. В котором я могла спрятаться за простыми и строгими одеждами и позабыть о том, кем я была раньше.

Как видишь, я так и не стала настоящей дочерью Владычицы, раз она не наделила меня чудом обряда. Я думаю, что лишь невинные девушки способны исцелять…

Плохая из меня матушка и даже не подлинная сестра. И все, на что я способна, – это чтить ритуалы да пытаться помогать другим, ухаживать за ними, защищать. И даже с этим я едва ли справляюсь. Годы проходят, и я вижу, что вы, молодые, продолжаете так же страдать. Тот мир, от которого я убежала, все равно настигает вас.

Значит, вот какова была ее роль, подумала я. Матушка Василисса никогда не являлась настоящей игуменьей и даже не разделяла с монахинями их священного долга. Она служила пастушкой при овечках. Но я была не в обиде на нее.

Она вздохнула.

– Это плохо, то, что Князь надумал лишать тебя защиты. Но помни, что я всегда буду рядом и всегда буду молиться за тебя, как каждую ночь молюсь за всех вас.

В итоге, с помощью матушки, я решила, что не стану плясать под дудочку Князя. Определилась, что буду носить все, как положено. И только для него распускать волосы. Все равно он бы об этом не узнал.

Но не только матушка следила за мной. Другие сестры тоже, казалось, чуяли что-то неладное. Я еще помнила, как изначально они боялись Князя и не хотели ему служить, но теперь притихли, начали присматриваться.

За завтраком на следующий день я впервые услышала шепотки за своей спиной. Почувствовала на себе взгляды.

«Сестра Мирия уже дважды одна ходила в его покои. А потом куда-то на время пропала. А теперь вот явилась странная».

«Она и вчера у него была, на ужине. Я слышала, ходила монахиня. Но не одна из нас, так ведь?»

«А помните, она вышивала ему подарок?»

Очевидно, их подтачивали подозрения. Они остались в стороне, и непосвященность, неизвестность цепляли их скучающее воображение. Я расстроилась, но не злилась. В конце концов, чем еще, кроме сплетен, им было здесь заниматься?..

Больно стало, только когда Акилина вдруг сказала – довольно громко, так, чтобы я точно услышала:

– Ничего себе наша лапочка. Не растерялась. Решила добиться расположения такого высокого человека. И как ловко, надо же!

Я оглянулась на нее, вдруг услышав вместо Акилины Симеону. Будто соль просыпалась на мою застарелую рану.

Что ж, видимо, это со мной было что-то не так, раз я уже дважды ухитрилась настроить против себя окружающих сестер. Значит, все же именно во мне было дело.

Моя семья рассыпалась у меня на глазах, утекала сквозь пальцы. Я теряла ее. Теряла из-за Князя. Будто его тень нависла надо мной, отчуждая от мира, от всего.

Но как мне было объяснить им, что я была их защитницей?..

Что Владычица, возможно, создала меня, чтобы я встала между ними и Князем?

Теперь, когда я узнала про свою способность, то точно не могла допустить, чтобы они ходили к нему и заболевали.

Но почему-то не могла им об этом сказать. Что-то внутри меня подсказывало не раскрывать тайны, а напротив, притворяться, что мне становится хуже, чтобы никто ничего не подозревал. Не потому, что я не доверяла им, а потому, что догадывалась, что это они мне не поверят.

И я решила: даже если они отвернутся от меня, даже если не поймут, возненавидят… Я была согласна снова остаться одна. Ради семьи. Ради смеха сестер. Ради их будущего. Даже если сама была исключена из их числа.

Но я нуждалась в них так сильно! Близость к ним была единственным, чего мне вообще хотелось. Я едва успела познать тепло душевных связей… Затем я вспомнила о матушке и о долге, который она сама на себя возложила. Каждый вел свою борьбу, каждый нес свою ношу.

Тогда, подумалось мне, пускай лучше прогонят меня сразу. Чтобы резко, раз и навсегда. И надо было мне соглашаться ужинать с Князем постоянно.

Я встала со скамьи и вышла из трапезной.

Хорошо, что под покрывалом не было видно моего мокрого лица.

Я не знала, куда идти, да и зачем. Возвращаться к кельям? Ох, нет уж.

Неведомой силой меня потянуло прочь из замка, во двор. Я отправилась прямиком на кладбище, словно кости тех, кто покоился под снегом, звали меня.

Зима застыла в своей чуткой тишине – чистый снег ложился на кусты, трепетно обнимая каждую веточку. Под ногами хрустела морозная корка.

Кресты тонули в сугробах, скромные, хрупкие. И, взглянув на могилки, я подумала, что именно они были моими настоящими союзницами. Внизу лежали те, кто был действительно способен меня понять. Зря я раньше не ходила к захоронениям.

Я шагнула к ближайшему кресту и, не сдержавшись, прижалась к нему, обняла, как обнимают живого человека, чтобы не отпускать. Может, это была моя предшественница по келье, а может, другая сестра.

– Здравствуй, милая, – прошептала я. Мой голос подхватил колючий ветер. Он унес слова дальше, над заснеженными полями, к холодным вершинам.

Здесь я, пожалуй, могла бы остаться навсегда. И я почти так и поступила.

С тех пор я приходила к могилам каждое свободное мгновение, растворяясь в этом тихом, суровом уголке, где, как ни странно, ощущала себя лучше всего.

Но однажды я вдруг услышала скрип снега за своей спиной. Не оборачиваясь, я сразу почувствовала, кто это. Его присутствие будто темным облаком заслонило бледное солнце. Я медленно подняла голову.

– И долго ты собираешься сидеть у меня под окнами, сестра? – спросил Князь. Его слова прозвучали как издевка, но в тоне слышалось и любопытство тоже. – Решила поработать моей совестью?

Я сжала пальцы, ничего не ответив. Совестью?.. Он, пусть и в шутку, но допускал, что я могла бы стать его совестью? Странное чувство закралось в мою душу, будто эти слова имели силу куда большую, чем сам Князь мог предполагать.

Жаль, что мне не пришло такой мысли раньше. Нахождение здесь было еще одним способом незаметно досаждать ему.

– Нет, не для этого, – ответила я наконец. – Вы, должно быть, удивитесь, но не все на свете вертится вокруг вас.

Князь хмыкнул, и на его губах мелькнула тень улыбки – презрительной, как мне показалось.

– Да уж я вижу. Решила все-таки не слушаться. С волосами.

Я спохватилась. Не думала, что он явится сам, да еще так неожиданно, поэтому снова убрала их в косу, да и забыла. Теперь же бросилась доставать.

Ветер колыхал мое покрывало, а Князь задумчиво смотрел на движение ткани.

– Ты странное создание, – сказал он.

– Спасибо.

Князь прищурился.

– Тебе по нраву быть странной?

Я смутилась и спросила, бросив взгляд на окна:

– Вы пришли за обрядом?

– Это пока подождет. Пойдем-ка, прогуляемся.

Я не поверила своим ушам. Прогуляемся?..

Тем не менее он зашагал прочь, и мне тоже пришлось встать и пойти почти рядом, гадая, чем все это могло закончиться.

За пределами замка он выглядел иначе. Зимним днем его глаза вдруг стали почти светлыми. Но все вокруг почему-то снова служило его продолжением… Снежинки путались в черных волосах и не таяли. А горы и реки, о которых я слышала в детстве, как мне теперь представлялось, походили на него, как на брата.

Он вдруг достал из кармана носовой платок… Мой носовой платок с волчьими ягодами. Подарок.

Спросил, не скрывая веселья:

– Твоих рук дело?

Я напряглась. Зачем он спрашивал? Ведь он же уже понял, что моих. Ох, как же быстро он понял!..

– А если и моих? – ответила я вопросом на вопрос.

Князь сдержанно усмехнулся.

– Тогда мне бы хотелось узнать, – произнес он спокойно, все так же держа платок в пальцах, – что сие означает. Или мне самому догадываться?

– Подумала, вам подойдет, – уклончиво ответила я.

– Интересно, кто ты такая, чтобы думать обо мне и о том, что мне подходит.

Он вдруг провел языком по внутренней стороне щеки и слегка приоткрыл рот. Я вспыхнула.

– Кто я? Всего лишь сестра, которая любит вышивать.

– Всего лишь монашка, любительница рукоделия, – задумчиво протянул он, отвернувшись. – Как удобно.

Мы дошли до забора, и Князь повернул обратно, заставляя меня подстраиваться. До конца прогулки мы больше не разговаривали.

Я ожидала, что он наконец-то потребует обряда, ведь матушка говорила о его плохом состоянии. Но по какой-то причине он медлил с этим.

В голове у меня вертелись беспокойные мысли. Теперь я знала, что не умираю от лечения, но он все равно мог убить меня мечом или сгноить в темнице. Впрочем, если бы Князь узнал, насколько полезной я могла быть в качестве лекарства, он, возможно, отпустил бы остальных сестер и совершенно точно не стал бы меня убивать…

Но в таком случае он превратил бы меня в еще более бездушную вещь, чем сейчас, и начал бы злоупотреблять мной.

Пока что он хоть как-то берег мои силы, и мне не хотелось, чтобы это менялось.

Мой замысел неуловимо перестраивался. Я не отказывалась от планов заставить его страдать, но в него начали пробиваться и новые мысли… Желание изменить его.

О, если бы я только могла.