Ах, вот как. Он использовал меня и бросил гнить в тюрьме, а извиняться должна былая. Я горько усмехнулась.

– Понимаю, – сказала матушка. – Но тебе придется это сделать. Иначе вы просто погибнете, оба. Ты здесь, а он там.

Я задумалась, не понимая.

– А почему он отказывается от помощи других сестер?.. Неужто проснулось хоть что-то живое?

– Боюсь, что нет, дитя мое. Заявил, что ему надоело зависеть от вздорных девиц. Терпеть моральные пощечины обрядов, а теперь еще и выслушивать проповеди. Собирается справляться сам.

Усмешка на моем лице сменилась настоящей улыбкой, яркой и неуместно искренней.

– Так зачем же мне тогда извиняться, матушка?.. Это чудесно. Даже если я не выживу, зато он больше не тронет сестер. Меня… это устраивает.

Матушка Василисса только покачала головой.

– Ох, Мирия, ну ты действительно совсем еще дитя. Если однажды Князь не проснется, всем вокруг придется очень тяжко, в том числе и твоим сестрам. Мы находимся в состоянии тихой войны с Поречью, и как только там узнают такие новости, то обязательно воспользуются удачным случаем. Тихая война быстро перерастет в настоящую. Погибнут столькие невинные… Настанет горе.

– Я поняла, – ответила я, опуская взгляд. Улыбка моя растаяла. – Тогда ведите меня.

Матушка наклонилась ко мне и перешла почти на шепот.

– Пообещай мне, что будешь вежливой и кроткой, – попросила она. – Я понимаю твои чувства, но ты ему не ровня. Тебе его не победить. Поэтому постарайся, чтобы все прошло спокойно. Тогда, быть может, все встанет на свои места.

И я пообещала.

Перед принесением извинений мне позволили привести себя в порядок, чтобы не смущать его высокую особу видом грязной рясы и запахом немытого тела. И не просто облиться водой, как было принято в обители. Там сестрам разрешалось лишь опрокинуть на себя ведро с холодной водой да сразу идти обтираться. Но сейчас…

Матушка Василисса отвела меня в закрытое помещение с большой деревянной купелью, которую уже наполнили водой. Все вокруг казалось слишком дорогим, от чего мне тут же стало не по себе. Но нос уже уловил родной терпковатый запах крапивы, с которым я была знакома с самого детства.

Когда матушка дала мне чистые вещи и вышла, я принялась раздеваться. Полностью избавиться от одежды побоялась и осталась в нижней сорочке. Прямо в ней подошла к купели и занесла босую ногу над водой.

Она дышала мягкой дымкой, что поднималась подобно туману и цеплялась за края деревянной чаши. После темницы было тяжело поверить, что все это не сон. Купель вполне могла привидеться мне в новом приступе лихорадки.

Но когда моя ступня коснулась воды, ее теплая гладь приветливо приняла меня. Все оказалось настоящим.

Я погрузилась в воду целиком. Как только я окунулась, ткань сорочки стала похожа на беспокойное облако. Распустившиеся волосы тут же защекотали меня.

Я зачерпнула воды в ладони и наклонилась, чтобы умыть лицо. Было нечто унизительное в том, чтобы вот так готовиться ко встрече с Князем… Но я постаралась не думать об этом. В конце концов, когда мне еще представилась бы возможность почувствовать такое тепло?..

Расслабившись, я откинулась на стенку купели, вдыхая пары травяного настоя. Будто по шею погрузилась в дремучий лес. Представила себя среди деревьев, окруженную шумом природы. А когда я вышла из воды, то будто заново испытала рождение.

Мокрая сорочка липла к коже. Осмотрев себя, я нахмурилась. Прежде я еще никогда не казалась себе такой… здоровой. Я мысленно заглянула внутрь, ища болезнь. И та все еще была во мне, но почему-то вредить не хотела. Немного помучить, пожурить – да, но не губить окончательно.

Она с удовольствием плескалась в моей крови и ластилась ко мне, словно кошка. Вместе мы обе как будто стали чуточку сильнее. Словно у нас с ней была особая связь. Как у подружек. Как у родных сестриц…

Мне вспомнился разговор настоятельницы и воеводы:

«Я носила ее в себе, как любую другую болезнь. И выносила, и родила».

«Но если она рождена от скверны, значит, хворает сама».

Перенятие чужих болезней само по себе было чудом, но устойчивость к ним казалась чем-то совершенно из ряда вон. Это порождало вопросы. Обняв себя руками, я прислонилась к наружной стенке купели.

Чем же я тогда была? Благом или скверной? И стоило ли кому-то еще, кроме меня, знать об этом?

Выжав волосы и сбросив мокрую сорочку, я наскоро обтерлась полотенцем. Заплела косу и облачилась в новые ризы. Впервые за долгое время я ощущала себя не слабой и не сломанной, а полной какой-то тихой силы. Чуждой, непонятной.

Собравшись, я сообщила матушке, что готова поговорить с Князем и буду ждать его приглашения. И не прошло и часа, как за мной прислали.

Честно говоря, я ожидала, что Князь потребует публичных извинений. В парадном зале, при всех. Я убедила себя, что смогу изобразить чистосердечное раскаяние перед толпой… Но мне давно пора было понять, что он на самом деле не жаловал многолюдных сборищ.

Князь ужинал. Он сидел во главе огромного стола, накрытого для одного. На серебряных блюдах перед ним красовались дорогие, сложные блюда. Жаркое с грибами, запеченное мясо. В чаше темнело вино.

От всего этого исходило благоухание дымящихся трав и смол, грубый запах дичи. Я не ела уже несколько дней, и близость пищи обожгла мне ноздри, вызвала в животе тяжелое волнение и голодную тошноту.

Заставив себя забыть о еде, я сделала несколько шагов вперед, пока не оказалась прямо напротив Князя.

Он не сказал ни слова, и на миг мне показалось, что я вовсе не должна была нарушать этой трапезы. Только легкое подрагивание ноздрей выдавало в нем хоть какую-то жизнь. Он смотрел на меня так долго, что мне стало нехорошо.

Мой рот вдруг пересох, и все слова, которые я приготовила, куда-то испарились.

– Простите меня, мой Князь, – вот и все, что я сумела сказать.

Он поднял бровь.

– За что ты извиняешься? Ты же не считаешь себя виноватой.

– Как вы верно заметили, я весьма глупая сестра и по скудоумию своему не всегда могу понять своей ошибки. – Слова сходили с моих губ предельно осторожно. – Несмотря на это, я чувствую за собой неправоту. И прошу вашей милости.

– Мне не нужно раскаяние. – Он откинулся назад, скрестив руки на груди. – Просто велел узнать, не надоело ли тебе там. Кто надоумил тебя извиняться?

– Никто, мой Князь. Свои извинения я приношу от чистого сердца.

– Хорошо же, – тихо произнес он, рассматривая меня, словно добычу, которой больше некуда было бежать. – Раз ты так терзаешься виной, я дарую тебе свое прощение. С одним условием.

– Условием?.. – переспросила я изумленно.

– Да. Сними покрывало, сестра, – произнес он.

Я застыла. Что он сказал?..

– Ненадолго. Хочу увидеть твое лицо целиком.

– Простите еще раз, мой Князь. Не позволено. Никто не может видеть лицо монахини. Иначе сила обряда наверняка исчезнет, – отозвалась я.

– Думаешь, подобные уловки спасут тебя от моей воли? Я сказал: сними покрывало. Сейчас же.

– Поверьте, под ним вас ждет одно разочарование, – произнесла я, надеясь отвратить его настойчивое внимание.

Однако он поднялся, опершись о край стола, и приблизился ко мне медленным шагом. Остановившись совсем рядом, он поднял руку, и его пальцы коснулись края покрывала, словно испытывая ткань и мою храбрость.

Каждый мой нерв зазвенел, но я попросила себя не пятиться. Я понимала, что если выдам свой страх, то впредь он всегда будет вести себя так.

– Должно быть, ты мало посидела в одиночестве, сестра. Я твой правитель, и я отдаю приказ. Ты снимешь покрывало сама, или мне придется убрать его?

Убийственный взгляд темнел в его зеленых глазах. Но нельзя было, чтобы он увидел, насколько невредима я была. Я отчаянно хотела сохранить это в тайне.

– Не надо, не смотрите, – всхлипнула я жалобно и поклонилась. – Там же сплошные язвы…

– Думаешь, я мало видел язв? Думаешь, побрезгую тем, что сам же тебе и отдал?..

– Прошу, только не это. Придумайте другой приказ. Любой.

Он посмотрел на меня внимательно, словно пытаясь увидеть хоть что-то сквозь плотную ткань. Потом кивнул.

– Ладно же. Прячь свое невзрачное лицо. Тогда я меняю условие. Распусти свои волосы.

Мои волосы… Это условие мне тоже не нравилось, но оно было проще.

Не видя иного выхода, я провела рукой под апостольником и достала спрятанную косу. Осторожно перекинула ее вперед, развязала узел на конце и распустила свободный от ткани кончик. Еще влажные волосы легли на грудь переплетением волн.

Князь долго смотрел на них, не моргая и не говоря ни слова. Потом резко оторвал свой взор.

– Я прощаю тебя, сестра. Но отныне ты будешь ходить только так. И если кто-то что-то скажет – мой приказ.

Теперь я поняла. В наказание он решил ударить по моему достоинству. Можно сказать, лишил апостольника, потому что с распущенными волосами носить его было невозможно… Он хотел заставить меня выделяться среди сестер, всюду ходить со знаком позора.

Я уже развернулась, чтобы уйти, как вдруг он сказал:

– Присядь. Поешь со мной.

Не зная, возразить ли, я уставилась в пол. Я была безумно голодной. Но вовсе не хотела трапезничать здесь, где каждый мой жест мог стать поводом для новых издевательств.

– Благодарю вас за великодушие, мой Князь. – Я замялась. – Но я держу пост. А у вас все скоромное.

– Садись. Здесь я придумываю правила. Забудь про пост.

Медленно, безропотно, как и подобает монахине, я подошла к столу и села на краешек стула, стараясь держаться как можно прямее и не смотреть на обильные яства, которые почти губили меня восхитительными запахами.

Казалось, Князь знал, как вонзается в меня искушение, как ранит этот принудительный пир. Я все еще была не гостьей, а заложницей.

Он молча придвинул ко мне чистую тарелку и корзинку хлеба. Отдал свою чашу с вином. Я понимала, что отказаться было бы неразумно, и все же не могла заставить себя коснуться предложенного, словно это была не пища, а яд.

– Ешь, – на этот раз его приказ прозвучал мягче, но оттого еще более жутко. – Тебе нужны силы, чтобы сдержать уговор.

Значит, он оставлял нашу сделку в силе…

Я взяла ломоть хлеба и, приподняв покрывало, откусила от него. Едва различила вкус. Хлеб мне было можно, и все же я сочла это поражением. Маленьким, но уязвившим до глубины души. Я почти совершала грех. А он следил за каждым моим движением.

– Ты стойкая, сестра. Мне это нравится. Ты еще твердо стоишь на ногах, даже после всего, и способна противопоставить мне свои устои. Мы с тобой поладим. Постараемся быть… терпимыми друг к другу. Поскольку теперь, похоже, нам придется видеться чаще, чем обоим того бы хотелось.

Он покосился на тарелку, которую я оставила пустой.

– Можем ужинать вместе. Заодно. Тебе будут готовить, что сама захочешь.

– Спасибо, но не стоит, – испугалась я. – Я привыкла есть со своими сестрами. Позволите мне идти?..

Князь отпустил меня из хватки своего взгляда.

– Конечно. Пока что.