Анна Константиновна стояла у высокого окна гостиной, сжимая машинку. В зале горел вечерний свет, приглушенный и теплый. Тяжелые занавеси были раздвинуты на пол-аршина, открывая полоску улицы. В Москве светились, кажется, все окна всех домов. Только что прошел дождь, и влажные камни, дорога и ограды отражали огни фонарей, горящих по указанию градоначальника в полный накал.

Остроумов ходил по первому этажу, не зная, что следует предпринять. Только что капитан «Ласточки» Фуруев доложил ему, что корабль задержан, а на борт поднялся чиновник от таможни в сопровождении рядовых и офицера космического морского полка. После звонил приказчик, который жил постоянно в здании фабрики: он слышал на улице выстрелы и спрашивал, что ему делать. Дозвониться в полицейское управление было решительно невозможно – сначала отвечал автомат, а к ночи пропал и он, и линия оставалась занята бесконечно. Остроумов сказал Юзикову, приказчику, оставаться в конторке, а рабочих-автоматов послать проверить ворота.

Волнения последних дней проходили в голове купца единой лентой, неподвластной ему стихией, будто изображенной на иллюстрациях в детской книжке, где одна сцена сменяет другую без всяких слов, надо только переворачивать страницы. И на каждой такой иллюстрации он видел в глубине сцены несчастную свою Аннушку, созданную для спокойной жизни, для дома, семьи и теперь страдающую больше других. На ее библейском лице, повернутом к нему в лишенном перспективы, раскрашенном наспех мире, застыл немой укор.

Купец не нашел Анну Константиновну в китайской комнате. Он прошел через переднюю – здесь он обернулся на стоящего словно статуя у дверей Гордея, охранный автомат, и мысленно перекрестился, – затем прихожую, гостиную, освещенную отчего-то по-дневному, то есть холодным светом, и вошел в большую гостиную.

Его Анна была подобием той Анны, о которой он только что думал и которую будто бы видел, только стояла она к нему спиной. Остроумов, быстрым шагом пройдя через залу, обнял супругу за плечи.

– Да отойди же ты от окон, Аня! Пойдем. Илья Матвеевич сказал.

– А что, думаешь, теперь и в доме опасно?

Анна Константиновна продолжала каким-то отсутствующим взглядом смотреть в щелку между занавесями. Остроумов достал машинку, чтобы позвать автомат.

Раздались быстрые шаги, и купец резко обернулся: нервы у всех были на взводе. Это оказалась Ярослава.

– Папа! Маша пишет, что ко всем заходят полицейские. Спрашивают, не нужна ли помощь, рассказывают, что надо и что не надо делать. К нам не заходили?

– Вроде нет. – Купец снова нажал на кнопку. – Консилий! Подойди в большую!

Явился управляющий. Лицо его выражало возвышенную скорбь и какое-то глубокое смирение, какое бывает у человека, не просто готового ко всему, а готового давно и осознанно и занятого тем, чтобы встретить грядущее с достоинством и спокойствием.

– Нет, не заходили-с, – подтвердил он.

– Может, не дошли еще, – сказал Остроумов, тоже занятый теперь московской ночью, видимой в полоске окна, и тоже неспособный от нее оторваться.

Ярослава открыла нужное сообщение на экране.

– Слушайте, слушайте, что еще она пишет: «Сказали, что опасность сейчас исходит от автоматов и что желательно их по возможности выключать».

– Как так? Городовой это сказал?

– Полицейский, который заходил к ним.

Остроумов хмуро посмотрел на Сербского.

– Консилий!.. Нет, стой. Где Илья?

– Он снаружи. Вышел к воротам, – сообщила Ярослава.

Бойкий голос девушки выделялся из общего настроения. Ярослава словно была рада чрезвычайности обстоятельств, их остроте, необычности, и сама того совершенно не замечала. Впрочем, ни отец, ни мать не обратили на это внимания.

В тот момент, когда Остроумов хотел было позвонить Коршуну, в гостиную вошел Ятим. Автомат, будто не замечая людей, прошел мимо них к окнам и стал закрывать занавеси. Он делал это тщательно, с очевидным умыслом не оставить ни малейшего просвета между ними. Все молча и с некоторым волнением в свете сказанного Ярославой наблюдали за его работой.

Когда Ятим закончил и пошел дальше, в библиотеку, в гостиную вошел, держа в руке шляпу, Коршун. Остроумов подошел к нему.

– Илья! Говорят, автоматы опасны. Ты знаешь что-нибудь про это? Может быть, надобно принять какие-то меры?

– Где Оля? – перебила его Анна Константиновна, подойдя к ним. – Я давно не видела Олю…

– Ольга Владимировна у себя в покоях. С ней все хорошо, – спокойно ответил Коршун, и первые же его слова, сказанные этим чрезвычайно обычным тоном, произвели и на остальных быстрое успокоительное действие – как зависим человек от интонации! – Насчет автоматов действительно есть некоторые опасения, однако они сейчас не главное. У нас ограничены…

Коршун не договорил и, почувствовав запястьем, как в корпусе часов забился электрический молоточек, посмотрел на циферблат. Правая рука его уже доставала машинку, в которую он тихо и четко произнес: «Три, ноль, семь, три». Это был код, запускающий в каждом автомате программу действий, сформированную для них охранником. Ятим пробежал через залу и скрылся в прихожей.

– Идем в кухню, – сказал Коршун, вставая ближе к окнам и указывая на двери.

– В кухню? – удивился Остроумов, направляясь, однако, сразу к дверям и показывая супруге сделать то же.

Вспоминался Марс, бегство с фабрики. Было страшно, и хотелось верить в навыки охранника и помогать ему хотя бы тем, чтобы не мешать и другим не позволять мешать.

Коршун не ответил и снова взглянул на часы, затем сказал управляющему:

– Консилий Никитич, отведите, как я вам показывал. – Обернувшись к купцу, его супруге и Ярославе, охранник пояснил: – Я приведу Ольгу Владимировну.

– Я помогу вам!

Ярослава шагнула к нему, но Коршун посмотрел прямо в глаза девушке, тихо ответил «нет» и побежал в сторону передней.

Остроумову снова показалась книжная страница, расписанная Билибиным: черные птицы налетают на дом, и нужно спрятаться где-то в погребах. Все заспешили в сторону крыла, где находились кухня и комнаты прислуги.