Страшное известие первой увидела Анна Константиновна. Она сразу пошла к супругу. Он еще ничего не знал и открыл машинку одновременно с ее появлением.

– Володенька, какой ужас! – смогла только вымолвить она.

Остроумов усадил ее в кресло и позвал автомат. Принесли воды. Вместе с Герасимом подошли дочери – Анна Константиновна написала обеим. Ольга и Ярослава не знали, как реагировать, и больше молчали и слушали, как мать зачитывает вслух новости из междусети.

В Москве случались пожары и аварии. Люди помнили еще ужасы большой войны, сталкивались порой с жестокими преступлениями… Но кадры с Красной площади потрясли видавшую многое старую Москву. О возможных причинах трагедии выступавшим перед репортерами градоначальником не было сказано ни слова, и эту пустоту начали стремительно заполнять слухи, передаваемые в междусети, пришедшие от знакомых, которые слышали их от своих знакомых, которым будто бы все рассказал чудом спасшийся человек, и тому подобное. Какие-то из этих рассказов были выдуманы. Заметим, однако, что сразу стали появляться фотографии, на которых можно было углядеть неестественность пламени, искры и так далее, и ссылки на выдуманных людей можно считать попыткой сделать свои догадки, полученные из несомненных фактов, убедительнее, то есть приблизить их к фактам.

На машинки Остроумовых сыпались телеграммы от близких, друзей, знакомых, и хозяева дома тоже спешили связаться с родней и друзьями. Междусеть на Земле работала с перебоями, вызовы не проходили или вдруг обрывались, что только добавляло всем волнения. По Якиманке проносились, мерцая огнями и не выключая сирен, полицейские мобили. Все затихало, и в тишине в большом доме становилось еще тревожнее: хотелось выйти, поговорить с кем-нибудь, послушать новости от людей.

Остроумов видел, что супруге дурно. После первых известий она говорила много и торопливо и была очень бодра, но вдруг стала отвечать мало, как бы неохотно, держалась за грудь и часто дышала. Не спрашивая ее, купец вызвал Сорокина, доктора, и тихо отослал дочерей в комнаты.

С доктором вошел Коршун. Он не был предупрежден о его приезде и встретил гостя возле ворот. Охранник тенью проследовал за ним и лакеем в кабинет Остроумова, чем вызвал со стороны врача взгляды, полные недоумения и даже испуга. Поняв ситуацию, Коршун коротко извинился и вышел.

Купец догнал его.

– Илья, может быть, придется в больницу. Я поеду тогда.

– Понимаю. Я вызову мобиль и сопровожу.

– Нет, наоборот, я хочу попросить тебя остаться здесь.

Коршун кивнул. Как профессионал, он не был доволен происходящим и жалел, что не имеет под рукой напарника.

Остроумов вернулся в кабинет, но Тимофей Сергеевич покачал головой, прося не мешать. От разложенного чемоданчика к неподвижно лежащей в кресле Анне Константиновне тянулись провода и трубки. Купец медленно закрыл дверь и посмотрел на охранника. Лицо Остроумова побледнело. Он достал часы, открыл крышку, но сразу ее захлопнул, не посмотрев время, и уронил прибор обратно в карман жилетки.

– У нее в роду лексеевкой страдали, – выговорил он наконец. – Я боюсь, как бы не оно… не проклятье это. Понимаешь, – зашептал он быстро, подойдя к охраннику, – я поэтому ее всегда оградить желаю. От всего! Нельзя ей волнений. Избави Господи, избави Господи…

В этот момент вышел доктор.

– Признаков нервной деградации нет. Я ввел препарат для защиты сердца и сосудов, однако и в этой области я не вижу угрозы. Также оставляю вам успокоительное средство и рекомендацию к нему: десять капель утром и десять на ночь.

– Но может быть, лучше в больницу?

Купец смотрел то на сосредоточенное лицо доктора, то поверх его плеча в кабинет.

– Вы этим доставите больше волнений. Я вам ручаюсь, что совершенно спокоен насчет здоровья вашей супруги. Это простое нервное напряжение.

– Да, но ведь так начинается…

Перед глазами купца всплыли лица людей, пораженных «чумой космического века» – информационной нервной деградацией. Лица, стремительно, за месяцы и недели, лишившиеся человеческого. Пустые глаза, за которыми не осталось разума.

– Нет. Я говорю вам, нет. Если хотите, вот оттиск анализов.

– Я не понимаю в этом. Хорошо, если все точно хорошо…

– Все точно хорошо.

– А профилактика? Скажите, есть ли профилактика? Заранее, быть может, препараты…

Доктор вздохнул, поправил очки, которые были ему как будто малы и неудобны.

– Вы знаете и я знаю, что препаратов нет. Нужно содержать разум в таких условиях, которые не запустят этот страшный малоизученный механизм. Это все… Я назначу капли вам тоже.

* * *

Купец спустился провожать доктора. У парадного Коршун что-то тихо выговаривал Консилию Никитичу, управляющему. Рядом стоял поварской автомат Ермолка, держа в руках сложенные холщовые мешки. Отправив Тимофея Сергеевича, Остроумов подошел поинтересоваться, о чем спор.

– Не позволяют лавочным автоматам заходить в усадьбу, – доложил управляющий. – Ну и каково будет за оградой перекладывать и носить до кухни? Не позор ли?

– Илья, это для чего? – спросил купец, хмурясь скорее на целый день, чем на это конкретное дело.

– Я объяснял, что нежелательно впускать в дом чужие автоматы, – ответил тот. – Меня не послушали.

– Илья Матвеевич, помилуйте! – всплеснул руками управляющий. – Ну негоже это! Станут говорить, что здесь живут чудаки. Так никто не делает. Есть порядки, и, ежели угодно, вот Владимир Ростиславович…

– Ну, погодите, – прервал его Остроумов. – Илья, это обязательно?

Тот кивнул, и купец, повернувшись снова к Сербскому, быстро произнес:

– Не до того мне. Я наказывал делать, как Илья Матвеевич скажет. Или ты позабыл?

– Как можно! Помним, помним…

– Ну то-то. Не до того мне, – повторил Остроумов и заторопился к лестнице.

У поворота перил он чуть не наскочил на Ярославу, будто бы спускающуюся вниз, хотя на самом деле подсматривавшую за Коршуном. Купец посмотрел на нее очень тепло, подняв брови и будто ища какой-нибудь поддержки, так, как ребенок смотрит на родителя в минуту большого волнения.

– Я к Ане… к маме пойду, – произнес он негромко. – А доктор – это на всякий случай. Это я на всякий случай. Все хорошо.

И, не обращая внимания на звук пришедшего сообщения, он пошел наверх, к комнатам.

В доме купца не было заведено, чтобы дети принимали большое участие в жизни родителей. В сложные минуты мать и отец непременно приходили к дочерям, но редко случалось обратное – не потому, что этого не любили, а потому, что привыкли к заведенному порядку. Тем не менее, задай кто-нибудь Ольге или Ярославе прямой вопрос о сути этого порядка, каждая ответила бы без сомнения: «Папа (мама) этого не любит».

Ярослава вернулась к себе и снова погрузилась в междусетевые новости. У нее, в отличие от младшей сестры, не так велик был круг общения и не хватало человека, с которым можно было бы обсудить происходящее. Она не чувствовала возможности отправить сообщение, а тем более совершить звонок Дмитрию Волховскому, хотя ей хотелось узнать о происходящем в Москве именно от него.

Ей, к счастью, написал двоюродный брат, один из близнецов Егоровых, Сергей. Оказалось, что Сергей и Наталья в час премьеры находились неподалеку от Кремля. Они многое увидели и услышали, и хотя, по-видимому, что-то домыслили своего, слушать эмоциональный рассказ Сергея девушке было интересно. В голове ее складывалась картина чего-то масштабного, тайных заговоров и смелых контршпионов, которые, должно быть, прямо сейчас преследуют в темных переулках вражеских агентов. И она была не одинока в подобных предположениях.

Новости продолжали поступать. Ярослава с греховной увлеченностью наблюдала за событиями, ужасными по своей природе и тем более ужасными в свете открывающихся вероятных продолжений. Наблюдала за этими продолжениями, читала комментарии, но ничего сама не писала. Мир – это книга. Эта книга, иногда скучная, открылась на волнующей, тревожной главе и не отпускала своего читателя.

Вечер и ночь Ольги были противоположны вечеру и ночи ее старшей сестры. Ольга писала многим одновременно. Она почти не смотрела новости и позволяла другим пересказывать их. Девушка чувствовала себя особенной потому, что могла вполне оказаться на премьере «Бессмертного» – картины, весьма ожидаемой мрачниками, – и даже оплатила билет, однако слабость нарушила ее планы. Она не сразу упоминала этот факт в каждом диалоге, прикладывала в подтверждение копию возвращенного еще неделю назад билета и наслаждалась реакцией собеседников, очень похожей в каждом случае, но ненадоедающей.

Дмитрию она написала сразу же после первых известий. Офицер был в штабе и ответил коротко: «Прошу меня простить, я должен сейчас всего себя посвятить делам службы. Я счастлив узнать, что с Вами и Вашими близкими все благополучно, и молю Бога о Ваших здравии и безопасности и здравии и безопасности Вашей семьи. Как только позволит время, напишу Вам». «Храни Вас Бог!» – ответила Ольга. Ее обрадовал тон телеграммы, хотя она не могла себе объяснить, чем именно. «Он все-таки неизмеримо чист душой и прям в словах», – так сказала она себе, любуясь фотографией офицера, которую ранее сделала по ее просьбе Марфа.

Автоматы не должны пользоваться своими глазами-камерами для тайных фотографий, и Ольге пришлось пойти на ставший уже «классическим» обман – убедить горничную, что карточка необходима ей для обретения душевного здоровья и, следовательно, здоровья телесного. В программах автоматов в то время существовало некоторое количество подобных неразрешенных ситуаций, и люди поколения Ольги и Ярославы ими успешно пользовались, не чувствуя в том большого греха, а междусеть, еще не ограниченная должным контролем, позволяла легко отыскать эти нехитрые (или замысловатые) способы обмана.

Остроумов не спал до утра. Анне Константиновне стало лучше: подействовали лекарства. Остроумов хотел быть рядом, но она успокоила его, сказав, что чувствует себя гораздо лучше и будет спать. Он заходил к ней, выходил, слушал радио в кабинете, но выключал, как только начинались новости, и снова шел к ней. Заснул он, присев на минуту на диван, чтобы прочесть скопившиеся елочкой телеграммы.