К концу августа все было готово к отлету. «Ласточка», сделавшая за это время два рейса на Сиренею и доставившая с Земли значительное количество материалов и автоматы, а обратно – слегшего с аппендицитом инженера, проходила на орбите последние проверки. Остроумов готовился совершить ставшую уже традицией завершающую инспекцию, устроить семье прощальный ужин и отбыть на корабль. Однако планам купца не суждено было осуществиться.

Приближался первый осенний день, памятный и радостный, День победы в Русско-марсейской войне. Москва, украшенная флагами и бордовыми лентами с золотой полосой, готовилась отмечать двадцать лет – круглую дату, понятную еще каждому ввиду своей близости, яркую и тревожную. Тревожную, поскольку снова было неспокойно на Марсе, а сказать по правде, языческий бог войны не собирался никогда мириться со своим поражением. В министерства приходили анонимные письма, обещающие первого числа «огонь и ужас»[19]. Высшее полицейское начальство через своих информаторов знало подробности планирующихся акций, это поддерживало уверенность в том, что департамент способен контролировать порядок и не допустить террористов на Землю – так докладывали Совету и императору.

К несчастью, означенные подробности были только частью планов новомарсейцев – первый удар Марс нанес раньше.

Двадцать девятое августа, среда, вечер.

В половине восьмого у главного входа Верхних торговых рядов собралась нарядная публика, по большей части молодежь: в Большом электрическом театре давали премьеру новой танженовской картины, мистической сказки «Бессмертный». Зал, вмещающий без малого тысячу человек, заполнялся неспешно, многие прогуливались внизу, заказывали знаменитые мятные коктейли, знакомились, говорили о кинематографе, музыке, моде. Присутствие здесь в этот день с билетом было признаком достатка, удачи или связей, так как желающих попасть на первый показ всегда больше, чем мягких кресел с позолоченными номерными табличками. Широкая премьера в двадцати пяти тысячах залов империи должна была пройти в ближайшее воскресенье, а до этого момента лишь счастливчики с дорогой карточкой, спрятанной в кармане пиджака или фрака или в отделении дамской сумочки, оставались единственными, кому знаменитый режиссер приготовился открыть свое волшебство.

Когда в зале уже заиграла музыкальная тема и до начала показа оставалось десять минут, раздались крики: «Пожар! Пожар!» Автоматы, служащие в Торговых рядах, тотчас переключились на заложенную в них программу и стали помогать людям добираться до выходов. Огонь вспыхнул в нескольких местах, самых неудачных, и начал быстро распространяться. Те пути, которые были заложены в программы автоматов, оказались отрезаны. Первый подземный этаж заполнился дымом. Люди кричали и бегали в панике в поисках безопасного выхода, многие не находили ничего лучшего, чем спуститься ниже, к залам, и там оказывались в западне.

Окна в Верхних торговых рядах еще в конце 70-х были заменены на небьющийся прочный слюдарит. Сделано это было ради безопасности посетителей: слюдарит, подобный тому, из которого строились марсианские купола, может задержать и осколки, и пули. Однако в тот ужасный вечер он стал преградой, отделившей многих от спасения. Окна не получалось ни открыть, ни разбить. Приводы окон и автоматических дверей были неисправны или нарочно повреждены, а у первых бригад огнеборцев не оказалось инструмента, способного разрезать космическое стекло.

Первыми на место прибыли огнеборные команды Городской части. Их сил было явно недостаточно для быстрого спасения множества людей и одновременной организации тушения, тем более что никто еще не представлял точной картины распространения огня, не хватало карт событий, а донесения звучали примерно так: «Из такого-то помещения такого-то этажа на связь вышли пять человек. Сильное задымление, пути эвакуации отрезаны». Огнеборные автоматы, положенные в количестве одного автомата на одного бойца-человека, вновь показали свою слабость: машины падали на лестницах, сталкивались, терялись в здании и занимали эфир своими бесполезными сообщениями, усугубляя общий хаос.

Вскоре прибыли команды соседних частей, первой и второй Тверских и Мясницкой. В первые минуты пожара, пробиваясь с несколькими огнеборцами на второй подземный этаж, на котором находились входы в зрительный зал и который грозил стать ловушкой для сотен людей, от взрыва погиб начальник команды Городской части Василий Шанга.

Вместе с известием о взрыве появился гражданин, по рождению не землянин, утверждающий, что все здание целиком заминировано и что у него будто бы есть важнейшая информация для властей. Офицер, принявший командование вместо Шанги, бросился связываться по этому поводу с Департаментом полиции. Означенный гражданин оказался сумасшедшим, слова его – выдумкой, однако появление этого сумасшедшего стало причиной медлительности в самые важные минуты.

Не имея достаточно сведений и получая противоречащие друг другу приказы, спасательные бригады действовали самостоятельно, рискуя жизнью, отдавая порой собственные дыхательные маски обнаруженным в здании людям. Красная площадь заполнилась медицинскими каретами. Носилки лежали прямо на брусчатке. Врачи и автоматы спешили к новым пострадавшим, которых огнеборцы выводили либо выносили из удушающего мрака, прорезаемого ярким пламенем или белым светом мощных фонарей.

Рукава водяных магистралей змеями расчертили площадь. От колодцев они доставляли воду к машинам, которые производили гасящую жидкость и под давлением подавали ее дальше ствольным бригадам. Два вида пены, белая и розовая, смешивались под ногами, делая камни опасно скользкими, и пузырились, потоки их текли за Рядами вдоль переулков, по площади в сторону Москвы-реки.

Люди в большом количестве столпились на Никольской. Дым сносило в сторону Ильинки, к Новой бирже, поэтому оттуда спешили отойти или к храму[20], или на Никольскую. Среди наблюдающих кроме постыдных фигур зевак были люди, связанные с теми, кто волей судьбы оказался в здании Верхних рядов. Слезы и молитвенные слова перемежались с криками и вздохами страха от громких звуков или взрывов. Проехать по Ильинке было невозможно, и даже если люди пытались освободить дорогу полицейскому мобилю или неуклюжей медицинской карете, это нельзя было сделать быстро. Многие рвались оказать какую-нибудь помощь, и поскольку стража не пускала их ни к Рядам, ни на площадь, на стражников и городовых обрушивался их гнев – нехороший, случайный, выросший из отчаяния.

Очевидцы позже вспоминали, что первым о пожаре их оповестил звук большого колокола Успенской церкви[21] и что будто бы колокол даже стал звонить сам по себе, и звонить раньше, чем вспыхнуло пламя. Эта история стала широко известна и многими и теперь почитается за правду[22].

К полуночи огонь удалось наконец окончательно усмирить. Газетчики дрожащими руками набирали «молнии» для редакций, перед черными зрачками телекамер репортеры торопливо пересказывали зрителям увиденное. Никого не пропускали за выставленные кремлевской стражей ограждения, и самым упоминаемым словом было «трагедия».

Сразу заговорили о поджоге. В здании прогремело по меньшей мере три сильных взрыва. Кроме того, огнеборцы первой команды своими глазами видели, как в уже охваченном пожаром здании, в углах, не тронутых еще огнем, вдруг вспыхивало, рассыпая с шипением искры, зеленоватое пламя. Дым от него был едким, от одного вдоха начинали слезиться глаза, сбивалось дыхание. Такое же пламя сразу занялось на крыше. Падавшие сверху искры долго горели яркими точками на камнях, и накрапывающий холодный дождь не гасил их.

Поисковые работы продолжались всю ночь. К утру четверга объявленное число погибших превысило три сотни человек. Градоначальник Москвы генерал-майор Бодрианов установил начиная с пятницы недельный траур. В церквях шли ночные молебны.