– Выстрел должен быть для вас неожиданностью. Не надо его предугадывать.

Ярослава и Коршун стояли напротив мишени. Девушка держала в руках револьвер. Модель ей не нравилась: массивная рукоятка совершенно не подходила для женской руки, баланс требовал постоянного напряжения мускулов для удержания линии прицела, а значительный подброс ствола на отдаче попросту пугал. Однако на экзамене полагалось использовать именно это оружие, и нужно было найти способ с ним подружиться.

Утром Ярослава попросила Коршуна о тренировке, и тот согласился: охранник имел теперь за спиной Особый отдел, и кроме того, ему самому нужна была практика. Они пошли в Шапочный. Смотритель, вновь увидев их вместе, беспрестанно кланялся и как бы старался загладить перед девушкой прошлую вину, толком не понимая, в чем она заключается, и вообще перестав что-либо понимать.

Коршун допускал с правой руки отрывы[17] – чувство оружия еще не вполне вернулось к нему. Уколы, которые он ставил каждое утро, снимали боль, но вместе с ней и чувствительность. С левой руки все пули ложились кучно. Охранник стрелял в те моменты, когда его ученица отдыхала. Он использовал личное оружие, выпускал по барабану из каждого «Гольтякова», сразу перезаряжал, снимал мишень, иногда отмечая на ней что-то красным карандашом, заменял лист и снова возвращался к обучению. Ярослава вскоре поняла, что про свою стрельбу Коршун говорить не хочет, и не расспрашивала, хотя девушке было интересно все: его отметки, мысли и так далее.

Они снова начали упражнение «1–2—3», которое девушке предстояло пройти на испытании: заряжание одного патрона, изготовка, выстрел; два патрона; три. Оценивалась не только точность, но и безошибочное исполнение стрелком правил обращения с оружием. Охранник стоял рядом, вплотную к ней, внимательно следя за движениями. Девушка никак не могла сосредоточиться на упражнении.

Мысли ее были заняты тем, насколько большим препятствием является разница лет между ней и Коршуном. Она нашла в книгах и в междусети примеры в свою поддержку, но несколько острых комментариев на сей счет и общая недоброжелательность по отношению к приведенным примерам очень тревожили ее. Кроме того, Илья был с ней холоден. «Вежлив, заботлив, но никогда не позволяет себе эмоций. Он как скала. Он красив, в нем уверенность, и все время он будто бы далеко».

– Ярослава Владимировна, я понимаю, чего вы хотите. Так не получится.

Девушка вздрогнула и посмотрела на Илью. Лицо ее залилось румянцем. «Он знает все, что я думаю, что чувствую, что хочу сказать, – подумала она, глядя в его темные глаза. – Но почему, почему он отвергает это?» И вокруг этой мысли закружился хоровод причин, по которым он должен отвергать. «Да, это неизбежно», – наконец сказала она себе, опуская глаза, и в это мгновение Коршун взял своей рукой ее левое запястье.

– Вы переставляете руку к локтю. Вам это кажется удобнее и легче, однако так ничего не получится.

Ярослава, будто потеряв дар речи, посмотрела на него широко открытыми глазами. Все переменилось за секунду. Она ошиблась и была счастлива!

– Попробуем держать, как я показывал: левая под правым кулаком. Вы понимаете? Надо сосредоточиться.

Она кивнула, поправила стойку, затем наклонилась за револьвером, но охранник остановил ее:

– Пульс высокий. Подождем, успокоимся.

Она снова кивнула. Сердце ее невозможно было успокоить сейчас ничем. Последние слова затронули особые невидимые струнки, какие есть в сердце каждой девушки и о которых она до поры до времени не подозревает. Он прикоснулся к ее руке и во время этого долгого прикосновения ощутил биение ее сердца, частоту и силу этого биения. Жажда делает простую воду по-особому текучей, освежающей, пьянящей. Так и чувства Ярославы, схватив теплые еще впечатления от произошедшего, делали из обычного необыкновенное, и не было силы, способной им помешать.

На обратном пути мимо них на большой скорости проехал серый мобиль с подковой «Свободных извозчиков»[18] на дверях. Коршун, определив возможную опасность по слуху, за несколько секунд до того, как машина поравнялась с ними, увел девушку в сторону, к домам, и встал на возможной линии огня, однако никаких осложнений не последовало, мобиль скрылся за поворотом.

Охранник взглянул на часы. В усадьбе все было спокойно. Он все еще придерживал Ярославу за руку, она вопросительно смотрела на него.

– Предосторожность, – объяснил Коршун, убирая руку и поправляя манжет.

– Скажите… нам действительно что-то угрожает? – спросила девушка, когда они зашагали к Якиманке.

Коршун шел быстрее, чем ей было удобно. Он отметил этот момент как печальный, но неизбежный. Желательно было поспешить.

– Нам что-то угрожает, – ответил он, фиксируя взглядом прохожих, углы, тени. – Мне неизвестна в полной мере природа опасности.

Он снова был холоден, снова занят своей работой. Девушка шла рядом с ним торопливым шагом, дыхание ее сбилось, и мысли сбились. Но одно Ярослава понимала ясно: он ей интересен. Не в том малом и абстрактном смысле, которым руководствуется порой влюбленный человек, а в более широком, конкретном смысле. Ей хотелось открывать его для себя так, как это происходит, когда увлекаешься в молодые годы какой-нибудь исторической личностью и жадно читаешь книги, этому человеку посвященные, или ждешь новых глав романа, в которых снова должен появиться полюбившийся герой. Конкретность этого интереса заключалась в том, что Ярославе хотелось узнать (или, еще лучше, отгадать) ответы на некоторые конкретные вопросы: случалось ли ему любить, убивать, рисковать жизнью (наверняка да! Эта закрытость – разве она не от несчастной любви?); верит ли он в идеальную любовь; может ли девушка быть охранником; какие книги он читал в ее возрасте; есть ли у него сестры или братья – и так далее и так далее. Еще она хотела спросить про часы. Обостренное чувствами внимание к деталям давало ей причины думать, что они играют большую роль. Ярослава была почти уверена, что часы – это необычное, мощное, секретное оружие охранников. Уже поднимаясь по ступеням и входя в дом, она вдруг подумала: «Я хочу, пусть это и грешно, чтобы случилось что-то опасное, чтобы я увидела Илью в действии!»

В гостиной они повстречались с Ольгой, и Ярослава, проходя мимо сестры, занятой экраном машинки, ощутила неизвестное ей доселе чувство – чувство превосходства. «Моя любовь, – девушка впервые прямо назвала свой интерес любовью сейчас, в это мгновение, проходя мимо Ольги, – моя любовь сложнее!»