Восемнадцатого августа Остроумовы всей семьей собирались в театр, и купец строго-настрого запретил всем и самому себе отнимать этот день какими-либо делами.

В театре произошла его первая встреча с будущей супругой. Они любили одни и те же пьесы, и это сразу принесло в их зарождающуюся привязанность друг к другу общие, понятные обоим фразы и чувство близости взглядов на то, какой должна быть семья. В последние годы Остроумов погрузился в дела, много летал, начался марсианский проект, и на театр времени и сил не оставалось. Анна Константиновна ходила с подругами или одна, знала московскую афишу и даже выписывала театральный журнал, впрочем, особо его не читая. С возрастом вкусы ее изменились, и она стала чаще бывать на комедиях у Егорова-Муромского, чем в Доме Островского или в Большом.

Театр нравился и Ольге – другой театр, состоящий по отношению к родительским интересам в художественной конфронтации. Ее можно было увидеть на пьесах Буяржа, сидящей в первом ряду и будто впитывающей страдания актеров, участников долгих мрачных фантасмагорий. Теперь она согласилась пойти на «Бесприданницу» – чуть ли не античного возраста драму, которую любили ее родители, в ложу бельэтажа, и все только потому, что совестно было сделать то, что раньше она делала легко, – отказаться.

Однако театральный вечер не состоялся – накануне у Ольги поднялась температура. Девушке стало так плохо, что пришлось срочно послать за доктором. Тот, выслушав сбивчивый рассказ испуганной матери и учитывая жизненный анамнез Ольги, прибыл с помощницей-автоматом – новой моделью небольшого роста, которая несла два тяжелых чемодана: один – с рентгеновским прибором, второй – с анализатором крови. Их провели к Ольге. Доктор, высокий человек с русыми волосами, короткой бородой и внимательными глазами, смотрящими через изящные очки в тонкой золотой оправе, попросил оставить его с пациенткой. На половину часа угол дома погрузился в тишину, в которой возле двери Ольгиных комнат можно было расслышать жужжание медицинских машин.

Тимофей Сергеевич Сорокин стал семейным доктором Остроумовых два года назад. Не будет преувеличением сказать, что Ольга оказалась его самой сложной пациенткой. Она не позволяла себя осматривать, не желала проводить измерения, а во время первого визита Сорокина и вовсе обругала его нахалом, развратником и прогнала вон из комнат. При этом девушка болела часто. Предыдущий врач, Федор Ильич Щусильников, как-то умел находить с ней общий язык. Во многом это объяснялось тем, что Щусильников был с Ольгой с самого детства. Однако годы вынудили пожилого доктора уйти на покой, а продолжатель его дела был встречен, что называется, в штыки. После случая в «Пегасе» отношение Ольги к врачам и всему врачебному изменилось. Девушка более не упрямилась, а молча, подобно кукле-автомату, выполняла все указания, тихо переносила процедуры, отвечала на вопросы. Сорокин видел в ее меланхолическом душевном состоянии одну из причин общей слабости организма и поэтому помимо прочих обязательных препаратов решил назначить лекарство и по этому направлению.

Когда все манипуляции были завершены, доктор вышел поговорить с родителями. Ольга этого разговора не слышала: после инъекции она пребывала в состоянии успокоительного полусна.

– Есть признаки начинающегося воспалительного процесса в легких, – начал доктор, в естественной для врачей манере произнося тревожные слова спокойно и даже буднично.

– Насколько это опасно? – спросила Анна Константиновна.

– Само по себе неопасно, тем более мы начали лечение в нужное время, на ранних стадиях. Беспокоит другое: иммунитет девушки ослаблен, и если сравнить результаты анализов, взятых в конце мая, и сегодняшних, то либо восстановительная динамика слишком слаба, либо имел место новый сбой иммунной системы.

– Это не может быть какой-нибудь вирус? – спросил купец.

– Нет, тесты на вирусные частицы отрицательные.

– Хорошо… Это ведь хорошо?

– В определенной мере это позитивный результат. Я ставлю диагноз «пневмонит с патологическим процессом клеточного типа». Дарья, мой автомат, до завтрашнего вечера останется с Ольгой. Затем будет посещать вас дважды в день – ставить уколы, измерять жизненные показатели. В случае необходимости сразу вызывайте меня.

Анна Константиновна с тревогой посмотрела на прикрытую дверь.

– Так это все-таки опасно? А что значит «клеточного типа»? Это вроде опухоли?

– Опухоль? Нет, при чем здесь опухоль? Уверяю вас, прогноз благоприятный. Медицина обладает всеми средствами для излечения. Ей станет лучше уже завтра. Автомат я оставляю единственно для вашего удобства, Дарья будет следить за питьевым режимом, сделает перед сном питательный бульон. И завтра вам поможет: у нее уже есть все инструкции. Для порядка я коротко записал их также на бумаге – вот, будьте любезны.

Сорокин протянул лист, исписанный идеально ровным почерком своего автомата, и продолжил чуть тише:

– Меня беспокоит душевное состояние Ольги и возможная связь этого состояния с угнетенной иммунной системой. Поскольку психиатрия не моя специализация, я бы посоветовал по выздоровлении показать ее тому, кто сможет верно оценить все риски и назначит соответствующее лечение. Пока же постарайтесь оградить ее от всех волнений, новостей и так далее.

Анна Константиновна понимающе кивала на каждое предложение доктора, хотя ничего не успевала разобрать или запомнить. Это обычно происходило, когда ей случалось разволноваться.

– Не надо ли послать за чем-нибудь в аптеку?

– Нет, Дарья обеспечит вас всем необходимым. Не переживайте. Вы правильно сделали, что сразу послали за мной.

Под новостями доктор имел в виду начавшиеся на Марсе волнения. В Оксидаре группа неизвестных захватила заводоуправление металлургического комбината, к ним присоединились безработные и бедствующие марсейцы. Дороги, ведущие в купол, были заблокированы, поговаривали о жертвах среди мастеров и чиновников. До Земли доходили по большей части слухи или скупые короткие фразы, ничего не объясняющие и отстающие изрядно от самих событий.

Сорокин ошибался: Ольге не было дела до Марса и вообще до политической жизни империи. Источник тревоги находился внутри нее. То была любовь – вид тревоги, который был девушке противопоказан врачами, но необходим по природе. Не существовало возможности на него повлиять или усмирить его искусственно.

Лекарство, однако, оказало свое действие, и уже к вечеру следующего дня, к радости родителей и удовлетворению доктора, жар спал и Ольга, оставаясь еще в кровати, с интересом читала книги, листала сообщения, набирала ответы.

Среди прочих мелькнула телеграмма от Радина. Ольга не стала открывать ее, лишь ненадолго задержала палец над значком в виде золотой стрелки, прежде чем смахнуть ее с экрана влево, то есть выбросить как ненужную. Это действие вызвало на ее бледном лице улыбку, но не ту, которая означает победу девушки, получающей письма, то есть имеющей интерес к себе, а неловкую улыбку над самой собой: как она могла увлечься Радиным? Действительно, вся та «сложность» актера, которая покоряла многих, его свободная от условностей жизнь, стремительная и яркая, уже казались Ольге не чем-то превосходным, а, наоборот, простым и низким.

Да, талант Радина нельзя было откинуть так же легко, как его ветреный образ жизни. И Дмитрий Волховский не писал стихи, не рисовал, не был актером. Но, переписываясь с ним через междусеть, изучая жизнь и работу офицеров Корпуса, Ольга постепенно стала находить технические знания и навыки привлекательными ничуть не меньше, чем мастерство художников и музыкантов. Те знания, которые требуется иметь в точных науках офицерам, а особенно пилотам, штурманам и капитанам, поражали воображение. Кроме того, математика и точные отношения всегда незримо присутствовали в жизни девушки в виде музыки, и теперь, начав заниматься ею как композитор, она стала иначе смотреть на гармонию.

Ольга заказала себе новое издание учебника Смирнова[16], без сомнения известного тем из моих читателей, кто сталкивался в жизни с высшей математикой, и читала его с тем же удовольствием, с каким читала ранее мрачные поэмы шестисотых годов.

* * *

Купец принял болезнь дочери близко к сердцу. Вечером, уединившись в малой гостиной с женой, он, ища поддержки, спрашивал ее:

– Вдруг это из-за меня? Ведь правда, что много волнения. Это я принес в наш дом волнение. Лучше бы ничего не делал, ей-богу!

– Володя, никто не виноват. Просто так сложились обстоятельства. Оля легко заболевает. Мне кажется, это все тянутся последствия того случая. Если и винить кого-нибудь, то Радина.

– И не вспоминай даже!.. Но все-таки есть такое чувство, что надо было не упираться, а отложить хотя бы на полгода Сиренею. Пожить еще на водах. Тимофей Сергеевич сказал, что любое волнение нежелательно, и я его очень даже понимаю! Вот хотя бы по себе скажу: что ты излишне расстроишься, что непозволительно бурно обрадуешься – то и другое приводит к какому-нибудь несварению. Или голова заболит.

– Ты что-то часто стал на голову жаловаться. Не лексеевка?

– Господь с тобой! Нет, конечно! Спать надо больше. Ну и не волноваться.

– Спросить бы про это у Тимофея Сергеевича, как придет к Ольге. Спросишь?

– Да уже все исследовано тридцать раз и пилюли прописаны. Не бойся. Я здоров как беговая лошадь.

Остроумов сказал, что сожалеет о поспешности в отношении Сиренеи, однако купец прекрасно понимал, что с его невеликим по меркам первой гильдии капиталом он должен был опередить других и воспользоваться преимуществом, подаренным ему Богом и Ермаковым, или отдать все в руки более успешных. «Упустить Сиренею, и что тогда? Отправить семью на Кавказ с Коршуном? Не годится!» Остроумов возвращался мыслями снова и снова к недавним событиям и пытался понять, как и что можно было сделать лучше. Внезапная болезнь младшей дочери привела к тому, что свои текущие дела и ближайшие планы он с этой минуты тоже начал разглядывать с сомнением.