Остроумов готовил новое отбытие на Сиренею с еще большей тщательностью, чем прежде. Схема, которую предложил Коршун, должна была сделать остроумовские владения менее уязвимыми, по крайней мере в смысле тех угроз, с которыми им уже пришлось иметь дело на Марсе. Для этого предстояло построить ограждение, снабдить его «глазами» и «ушами» – разными приспособлениями, которые использует в этих случаях Охранная палата, – подключить все к охранным автоматам. Коршун рассчитывал на четыре, минимум три автомата, однако приобрести сразу оказалось возможно только два.

– Изобразим, что их больше, – предложил охранник, когда они с Остроумовым обсуждали детали, склонившись над новой, только что отпечатанной картой.

– Это как же?

– Паре рабочих или лакеев я прикажу вести себя подобно охранным. Возьмем старую модель, пятьсот шестую. Они скелетами похожи и денег стоят небольших.

– Давай тогда их четыре или пять, раз недорогие. Или восемь!

– Владимир Ростиславович, это нельзя делать. Наша уловка станет очевидна: во сколько обошлись бы восемь-десять охранных?

– Да, ты прав… Слушай, Илья, а почему они такие дорогие? Настолько хороши?

– Насколько я понимаю, высокая цена объясняется отчасти тем, что требуется особый уровень безопасности программы. Согласитесь, будет большая проблема, если их взломают. Что до тела… Механически они похожи на линейных армейских, разве что легче броня и мощность процентов на двадцать убавлена.

– Значит, их можно вооружить?

– Нет, Владимир Ростиславович, увы, нет. Оружие дальнего боя запрещено. И для этого запрета есть причины. В том числе случаи, вам неизвестные.

– Понятно, – протянул Остроумов, покачав головой. – То есть против большого числа вооруженных людей…

– Незамеченными они не подойдут. Время будет на нашей стороне. И близость казачьей станицы. Я считаю это главным фактором. Жаль, расстояние чуть больше, чем хотелось бы. То, что вы познакомились с казаками и уже довольно дружны, ваша огромная заслуга.

– Я всегда считал, что доброта – лучшее оружие, – улыбнулся Остроумов.

* * *

Однако главным козырем Ильи Коршуна была информация. Охранная палата имела связи в Департаменте полиции, и странно было бы, если бы таковые не образовались, так как зачастую обе эти структуры работали совместно и отчитывались перед одними и теми же людьми. С другой стороны, в Департаменте существовали силы, считавшие, что Палата должна занимать по отношению к ним подчиненную позицию и превратиться в одно из многочисленных делопроизводств Департамента. В частности, именно так думал и говорил товарищ[14] министра внутренних дел, заведующий полицией Игнатий Петрович Шебеко, однако при дворе оставались популярны идеи Вихрева, и Охранная палата сохраняла известную самостоятельность.

По той информации, которую Коршуну удалось получить, Арброк участвовал в большой политической игре, и участвовал вовсе не как успешный парфюмер. Это открытие многое меняло, и Коршун без промедлений отправился к своему распорядителю Кондратию Петровичу Гречишникову.

Встретились они в доме распорядителя. Сам по себе этот факт добавлял красок в становившуюся все более мрачной и таинственной картину происходящего. Хозяин сам встретил Коршуна, проводил его в каминную. При нем был автомат, которому тут же поручили запереть двери и встать у окон, занавешенных тяжелыми темно-синими шторами. Говорили при искусственном свете.

Кондратий Петрович был высоким худощавым человеком шестидесяти пяти лет, с сединой в волосах, с маленькой острой бородкой, без усов. Лицо у него было тоже худое, вытянутое, с большим прямым носом и выраженными морщинами, отделяющими совсем щеки ото рта и делающими его немного похожим на Щелкунчика, героя недавнего рисованного фильма[15].

– У Арброка, очевидно, есть покровители там, – начал Гречишников.

– Вам известны имена этих покровителей? – спросил Коршун.

– Что вы! Я их не знаю. Если бы знал, поделился бы с вами сию же минуту. В конце концов, это вы рискуете жизнью.

– То есть примем только тот факт, что Арброк может быть несамостоятелен в своих действиях. Я сообщал о письме, которое получил мой патрон. Писавший его человек, по моему мнению, сильно нервничал. Если желаете, можете взглянуть, письмо при мне.

– Я не специалист в таких делах. Соглашусь с вашим заключением.

– Предположим, что письмо было отправлено по приказу неназванного покровителя или покровителей. Для нас, меня и патрона, это чрезвычайно плохо. Это означает, что высоко расположившийся человек использует весьма состоятельного купца и фабриканта в качестве инструмента для мести, причем объект мести несопоставим по капиталу и влиянию с первыми двумя.

– Звучит малоправдоподобно.

– В таком случае у Арброка сугубо личные мотивы и его покровители не связаны с происходящим.

– Они могут предоставить ему помощь в обмен на помощь в чем-то бо́льшем.

– Да, если только это не помешает достижению основной цели. Иначе самодеятельность Арброка становится опасной помехой. Мы можем это использовать.

– Весьма разумно. Однако мы не знаем всех действующих лиц. Вероятно, нам с вами не следует пробовать подняться на верхний уровень, назовем это так. Я хочу вас предупредить, государь мой, что Арброком и его покровителями занят Особый отдел департамента. С одной стороны, для вашей работы сие есть благо, вы, может быть, имеете незримую помощь от департамента. С другой стороны… Я не зря сказал «незримую»: ни мне, ни вам не дано знать планы департамента. Повторю: я понимаю всецело, что именно вы рискуете своей жизнью. Но такова особенность нашей работы, и, хотя в наших правилах стараться изучать и предвидеть, бывает так, что изучать опасно и следует положиться на свои навыки и волю Господа.

Распорядитель Охранной палаты Гречишников имел обыкновение сгущать краски – Коршун об этом знал. Однако сейчас слова его передавали положение достоверно. Он волновался, жалел об опасном контракте своего подответного, хотел успешного выполнения этого контракта и, как человек, наделенный сильным чувством самосохранения, хотел избежать для себя осложнений.

Именно после разговора с Гречишниковым Коршун окончательно утвердился в мысли, что по отношению к Остроумову Арброком движет какая-то личная обида. Человек уровня Арброка в этот исторический момент не стал бы выделять Остроумова из числа прочих купцов, стоящих на пути его монополии. Таким образом, задачу свою Коршун видел в том, чтобы защитить Остроумова и его семью до того момента, как департамент покончит с Арброком либо ограничит его возможности. «Месть – самое опасное, – думал охранник. – Она нелогична. Люди мстят, даже понимая, что идут к своей погибели». Ограниченный в средствах и способах, Коршун должен был играть партию неравным количеством фигур с невидимым соперником, который к тому же имел возможность привлечь на доску новые фигуры.