Ранение Коршун получил на Марсе. Вызванный сначала в качестве консультанта, он по стечению обстоятельств оказался одним из четверки охранителей, отвечавших за визит в Земельград одной высокопоставленной особы. Покушение произошло ночью в гостинице «Фобос». Двое охранителей были убиты. Коршун прикрывал, пока четвертый номер выводил охраняемого подготовленным заранее путем. В газетах и междусети происшествие представлялось как перестрелка земельградских шаек, настоящая история была известна немногим.

Правая рука Коршуна, будь она прооперирована обычным в таких случаях образом, потребовала бы серьезного восстановления, время на которое он отвести не мог. В Сергиевом Посаде практиковал известный хирург-экспериментатор Разбижин, и охранник решил довериться ему и его микроскопическим автоматам.

Пока мобиль, управляемый молчаливым лысым извозчиком, спешил выбраться на Ярославское шоссе, Коршун размышлял. Он был в затруднении и никак не мог решить, следует ли передать Остроумову разговор с Ярославой. Наконец он достал машинку и нажал на номер купца…

* * *

– Володя, ты так ничего и не ел?

Анна Константиновна смотрела на супруга. Глаза ее выражали понимание, участие и вместе с тем тревогу. Она удерживала себя от вопросов, которых накопилось достаточно, стараясь никак не мешать.

– Я приказала пироги делать. Скоро уже будут. Удобно и в кабинете…

– Не хочу, – ответил, вздохнув, Остроумов.

Он посмотрел на угловую башенку. Вспугнутая будто его вниманием, с нее взлетела пара голубей, и купец долго провожал взглядом птиц, пока те не стали спускаться и не скрылись где-то на другой стороне Якиманки.

– Не волнуйся за меня. Просто много дел.

Они стояли в садике у резной лавки под вишневым деревом, которое купец сам выбирал и сажал. Из зала, где стоял рояль, долетали до них звуки музыки: Ольга повторяла свой урок.

В первый день августа она сообщила родителям, что хочет заниматься музыкой серьезно, только не как исполнитель, а как композитор. Неожиданную, но приятную просьбу дочери исполнили тотчас же, и особняк на Якиманке стал посещать трижды в неделю добрый седовласый старик Михаил Фабианович Сурков.

– Чудак, оставивший кафедру и считающий, что музыка есть личное и невозможное для массовой педагогики, – так характеризовал его Трофим Аркадьевич, к которому обратился за советом купец. – Они поладят, точно. Будет большой толк.

– Знаешь, голубушка, а давай-ка пироги! Я в столовую спущусь, только довершу кое-что. – Остроумов постарался улыбнуться. – Автомат новый еще приведу представиться. Зовут Гордей.

Чтобы не потревожить Ольгу, купец прошел к дальнему крылу и поднялся по лестнице, которой пользовалась прислуга.

– Гера, позови Славу ко мне, – приказал он через машинку своему камердинеру.

* * *

Подходя к дверям отцовского кабинета, Ярослава была уверена, что разговор зайдет о Коршуне, а может быть, о ее увлечении стрельбой, о неправде, сказанной матери. Последнее было страшнее всего: «На прочее я имею какое-то право, но зачем же я лгала!» – корила себя девушка. Как бы хотела она вернуться назад во времени и не сказать ту ложь!

– Дочь моя, – начал сразу Остроумов теми словами, которые означали серьезный разговор, – я хочу попросить тебя не передавать маме то, что я сейчас скажу. Я боюсь за ее здоровье и не хочу волновать. Я не могу иначе, понимаешь?

Ярослава, слушавшая так, как слушает ребенок перед неизбежным наказанием, поняла вдруг, что отец вызвал ее не для того. Он искал поддержки.

– Коршун Илья Матвеевич… он мой личный охранник.

– Охранник?

Ярослава от волнения никак не могла понять истинное значение услышанного.

– Да. Понимаешь…

Остроумов подыскивал слова, медлил. «Да ведь не ребенок она, в самом деле!» – подумал он и продолжил:

– Быть купцом не так просто. Опасности серьезнее, чем хотелось бы. Деньги большие, и люди идут на многое.

Девушка не знала, что ответить, и только кивала.

– Илье ты можешь доверять совершенно. Не сомневайся в нем. Он защищает сейчас всех нас.

– Но от кого?

Остроумов вздохнул.

– Есть люди. Разные.

Ярослава снова кивнула, хотя толком не понимала, что именно происходит. И поскольку информации было так мало или она приходила к ней намеками и полунамеками, воображение девушки рисовало картину более ясную, но мрачную, подобную всему тому, что встречалось ей в литературе.

Отец подошел и положил ей руку на плечо.

– Слава, пожалуйста, давай будем сейчас, в ближайшее время, особенно осторожны.

Он кивнул, и Ярослава кивнула в ответ.

– Я, кстати, очень рад, что ты занялась стрельбой.

– Правда? Значит, мне можно ходить с Ильей Матвеевичем в тир?

– Только если он не станет возражать. Договорились?

– Хорошо!

* * *

Вечером Ярослава с особой легкой улыбкой и блестящими глазами рассказывала о полных чудесных открытий часах уходящего дня Анфисе. Девушка задавала горничной вопросы, которые, она знала, поставят ее автомат в тупик и приведут, скорее всего, к обычному «не могу знать», но этого она и желала.

– Анфи, как ты находишь Илью Матвеевича? Вот скажи, он кажется тебе добрым?

– Не могу знать, сударыня.

– Ну а с автоматами он какой? Мягкий ли, строгий ли?

– Нам не положено оценивать господ, сударыня. Простите меня.

– Но мне это стало очень интересно. Ты ведь знаешь все, что знают другие. – Она имела в виду домовые автоматы.

– В меру дозволенного мне, – кивнула Анфиса, совершенно как смущенный чем-то человек.

– Возьми стул, сядь.

Ярослава взяла с полки модель космического корабля и тоже села за стол.

– Если бы то, что я спросила, оказалось важным для меня… нет, скажем, важным для моего здоровья, – про себя девушка одновременно оправдала это слово так: «Я имела в виду здоровье сердечное, а она поймет как сумеет, в том нет моей вины», – то что тогда? Ты рассказала бы?

Горничная-автомат, услышав, что речь идет о здоровье человека, последовала заложенной в ней программе и ответила сразу:

– Да, сударыня.

– Так расскажи, потому что это важно. Я хочу знать, а от незнания стану мучиться и могу заболеть. Как он обходится с автоматами?

– Илья Матвеевич требовательны. Просят доложить, когда приказание исполнено. Проверяют и нам говорят проверять друг за другом.

Она замолчала, не зная, что еще может относиться к вопросу и что она должна сообщить. В таких случаях автоматы ожидают подсказки человека и – по крайней мере, современные модели – весьма изящно показывают позой и выражением лица сказанное ожидание.

– Бывают от него грубые слова? Громкий голос?

– Нет, сударыня, никогда.

– А если кто-нибудь из вас ошибается? Как он сердится?

Девушка придвинулась к Анфисе, пристально глядя в ее глаза-камеры – в сущности довольно человеческие глаза, большие и красивые.

– Они никогда не сердятся. Напротив, всегда помогают нам исправиться.

– Я так и думала! – улыбнулась Ярослава. – В душе он очень добрый.

Она опасалась услышать противоположное, но если бы Анфиса стала утверждать, что Коршун круто обходится с автоматами, Ярослава начала бы его защищать: «Ну ничего ты не понимаешь в людях!»