Получив отказ в Шапочном переулке, Ярослава, как и обещала несговорчивому смотрителю, отправилась в другое заведение. Выбор девушки был случаен и привел ее в известное место, расположенное в Неопалимовском переулке за Смоленским бульваром.

Клуб «Царевич Василий» занимал отдельное здание, весьма примечательное своей баженовской архитектурой: рельефной краснокирпичной кладкой с украшениями из белого камня, стрельчатыми арками, готическими башенками по углам плоской крыши, на которой располагалась открытая терраса. В подвальных залах, отделанных весьма роскошно, устроены были семь галерей для стрельбы по мишеням. На первом этаже размещались комнаты для гостей, на втором – трактирный зал и биллиардная.

Лакей-привратник, костюм которого напоминал стрелецкий наряд из далекого прошлого, провел Ярославу в просторную переднюю. Смотритель, высокий статный мужчина средних лет в серой тройке, при галстуке-бабочке и в очках с тонкой круглой оправой, весьма идущих ему, встретил девушку тепло и к ее желанию отнесся с пониманием. Это даже удивило Ярославу, из первого своего опыта сложившую мнение, будто бы женщинам в подобных заведениях не рады.

– Добро пожаловать, добро пожаловать! Я сразу понял, что это вы нам изволили написать. И хорошо! Пройдемте сразу в гостиную. Федор Архипович, который будет вас обучать, скоро подойдет. А пока что позвольте заказать вам чай или кофей? У нас делают чудеснейший кофей!

В просторной уютной гостиной, под разного рода таксидермическими шедеврами, старинными ружьями, пистолетами и шпагами, украшающими стены, заседали за карточным столом четверо мужчин. Увидев молодую даму, они тут же притихли. Легко понять ту неловкость, которую испытала Ярослава, осознав, что оказалась в мужском и по виду, и по своей сути клубе. Смотритель несколько церемонно всех представил. Ярослава растерянно улыбалась, столь же растерянно протягивала руку, здороваясь с незнакомыми людьми, чьи имена не смогла запомнить от волнения, и молилась про себя о том, чтобы смотритель остался здесь, с ней, по крайней мере до появления наставника-учителя-тренера – она уж позабыла, как называется эта должность.

К счастью, так и произошло, и после короткой беседы, несколько успокоившей девушку, она была передана в руки инструктора Федора Архиповича, чему обрадовалась, словно ученик, переходящий из нелюбимого класса в любимый.

Занимались они в тот день около часа. Инструктор, пожилой отставной офицер, всячески подбадривал девушку, рассказывал шутки и истории, снабдил Ярославу отпечатанными специально для клуба пособиями с теорией для экзамена… и не продвинулся нисколько со своей ученицей в стрельбе.

Стрелять у Ярославы не получалось, точнее, не получалось попадать в цель. Каждый раз она со страхом ждала выстрела, зажмуривалась, напрягая руки, медленно подводила крючок к тому положению, за которым он освобождает боевую пружину и револьвер, изрыгая огонь и грохот, больно ударяет в руку и бросается вверх. О правильной стойке и положении рук сказано было мало или ничего, а вместо этого Федор Архипович утешал Ярославу:

– Стрельба есть простое повторенье. Вот мы, желторотые, тоже, понимаете, лепили в «молоко» – и что? Правильно! Ежедневные упражнения! И привыкли. Армия есть не изучение, а привыкание. Любой привыкает – привыкнете и вы.

Сколько на такое привыкание потребуется времени, Федор Архипович не говорил.

Экзамен предлагалось проходить здесь же, и девушка, через неделю знавшая теорию наизусть и сносно разбиравшая и собиравшая тяжелый строевой «Гольтяков», решила держать испытание. Она сама не понимала, отчего спешит. Ей хотелось как можно быстрее заполучить заветный вензель на экран своей машинки, и это устремление до того овладело ею, что не давало спокойно спать.

Мать, заметившая, что старшая дочь ездит куда-то каждое утро, в один из дней спросила Ярославу о цели этих поездок, впрочем совершенно не сомневаясь в ней, а скорее предполагая услышать что-нибудь приятное о хороших знакомствах, дамских или научных клубах и тому подобном. Ярослава соврала ей. Она, не потерявшись ни на секунду, рассказала, что посещает снова астрономический клуб. Ей сразу стало совестно. Она раскаивалась в своем нелепом и ненужном обмане и вместе с тем понимала, что теперь не сможет сознаться в нем: она никогда раньше не обманывала родителей.