За день до возвращения Остроумова Волховский отбыл со своим отрядом на околоземную станцию «Новая». Офицерам предстояло впервые испытать свои силы на настоящем корабле, головном в серии чудесных малых разведчиков, которые, должно быть, хорошо знакомы читателю.
Дмитрий написал Ольге короткое сообщение, достаточно формальное, объясняющее, что причиной его отбытия является служба, а не личные желания. Он написал Ольге, но не ее сестре, и теперь, сидя у иллюминатора и глядя на расписанный белыми облаками драгоценный шар Земли, медленно вращающийся под ним, отчаянно искал правильный выход из сложившейся ситуации. Он написал Ольге – не является ли одно это состоявшимся выбором?
Офицер считал единственно достойным способом выражения чувств открытый разговор, то есть предложение своей любви или прямой отказ. Из общения с товарищами и любимых старых книг он находил, что в делах амурных всякая неопределенность есть вред и страдания причиняются этой неопределенностью бо́льшие, чем скорым отказом. Так же строго был определен для него и любовный интерес.
– Он либо в человеке есть, либо его нет. Прости, но мне удивительны ваши рассуждения, люблю я иль не люблю, это глупо, – сказал он однажды Василию Релееву, лейтенанту, которого знал еще по академии.
– Отчего же глупо? Наши чувства сложны, в них можно потеряться. Внезапное влечение, похожее на помешательство, или долго, незаметно просыпавшаяся любовь, которую можно спутать с привычкой. Или вот: страх, что ты уйдешь, а этот человек тебе больше всех подходил. Потом узнаешь – поздно будет. Такая любовь, дружище, бывает…
Вася Релеев рассуждал с позиции человека, испытавшего, по крайней мере, кое-что из сказанного. Волховский это понимал. Он к тому же имел возможность наблюдать друга в минуты большого отчаяния, терзаний, вызванных любовью. И тем более Дмитрий убеждался, что со стороны мужчины требуются воля и определенность во всем.
Теперь он не мог отыскать определенность в самом себе. Образ Ольги в черном платье не шел из головы, но он сразу позабыл мелодию, которую она ему играла, – не потому, что не считал это важным, а потому, что вообще плохо узнавал музыку и все, что сложнее простых мотивов или известных песен, не мог удержать в голове. Теперь хотелось услышать ту самую мелодию, и становилось страшно от мысли о том, что мелодия уже стала для него той самой. Когда это произошло? Возле рояля? Сейчас? Будто от решения одного только этого вопроса зависело все и можно было сделать выбор!
Ему казалось, что он не перенесет вида плачущей из-за него девушки. Дмитрий действительно тяжело переносил женский плач. В его детстве мать часто плакала, и на то были семейные, с любовью и верностью связанные причины.
Так же, как в свое время несчастная любовь чуть не разрушила карьеру молодого офицера Релеева, подбиралась она к Волховскому: пробный «полет», то есть тренировку по управлению кораблем без действительного перемещения, лейтенант провалил. Цифры на панелях, которые он до этого дня легко преобразовывал в голове в нужные движения рычагов, бежали будто с удвоенной скоростью, он терял положение корабля в пространстве, а когда пытался все исправить, давал слишком много тяги и лишь осложнял и без того бедственную ситуацию. Увидев на экране имитации полета надпись «Крушение!», он долго сидел, не поднимая рук с рычагов. Вокруг него стояла тишина. Все были удивлены, и он был удивлен.
Первой мыслью Волховского, когда он вернулся вечером в свою каюту, было: «Нужна определенность».
Дождавшись увольнения на Землю, Волховский написал Ярославе и попросил ее о встрече.
Они стояли у фонтана в свежем, недавно открытом близ Крымской набережной сквере. Дмитрий смотрел на детей, бегающих под деревьями, на двух старушек, живо обсуждающих что-то на скамейке под большим китайским зонтом, который держал для них автомат, но поскольку не было ни дождя, ни яркого солнца, этот зонт казался лишним, чем-то искусственным. И этот лакей, и погода, и новости, связанные с отцом Ярославы, были уже обсуждены, а офицер все никак не мог начать важное. Он чувствовал, что девушка говорит с ним скованно, имевшаяся между ними легкость куда-то пропала.
– Ярослава Владимировна, я попросил вас о встрече, чтобы сказать нечто важное. Вероятно, я не смогу больше появляться у вас. Я не знаю ваших чувств и не могу их предполагать. Но я могу предполагать чувства вашей сестры, и даже, можно так сказать, я их знаю. Теперь, если бы я продолжил общение с Ольгой, я вижу, появилась бы вероятность тем самым сделать вас несчастной. И, кажется, наоборот…
– Наоборот?
– Наоборот – значит, несчастной сделать Ольгу тоже. Я подам рапорт и переведусь на Андромеду, я так решил. Я раскаиваюсь искренне, что принес вам беспокойство и не смог дать того, что, может быть, вы ждали… Я то же скажу Ольге.
– Нет, так нельзя, – произнесла она без раздумий, еще не понимая хорошенько, что хочет сказать.
– Почему нельзя? Пройдет время, все успокоится…
– Ничего не успокоится! И к тому же вы не знаете о моих чувствах.
Она чуть было не рассказала о том, что видела его с Ольгой, но тотчас отвела всякую возможность это упоминать.
– Я в них не уверена.
– Вы не уверены?
– Как вам объяснить… Не знаю, как объяснить. Не просите.
Ярослава отвернулась и посмотрела в сторону набережной, откуда донесся крик чайки. Ветер развевал концы темно-синей ленты на ее шляпе. Мимо пробежали дети – девочка гналась за мальчиком, требуя отдать что-то. Их окликнула высокая дама в красивом пышном платье, белом с кремовыми и золотыми вставками, как будто не слишком подходящем для прогулки с детьми. Дмитрий поправил воротник.
– Вы имеете полное право на меня сердиться, – сказал он неуверенно.
– Если я и сержусь, то лишь из-за вашей попытки убежать. Мне жалко Ольгу. Я не хочу никому несчастья, точно так же, как не хотите вы. Почему вы не предложите дружить, как прежде?
– Но это невозможно, разве нет?
– Возможно. И даже было бы лучше всего.
Легкость, какая-то детская наивность и непосредственность, с которыми она говорила, поразили Дмитрия. Истинный смысл этой легкости заключался, однако, в том, что Ярослава не знала, как ей поступить. Сегодня, сейчас, к понятной ревности прибавилось чувство сострадания к сестре. Она сказала, что сердится на решение Дмитрия – это была неправда. «Он и красив, и честен в этом поступке. И я хочу походить на него. Прочее неважно», – думала Ярослава.
Дети шли назад. «Помиримся?» – спрашивал мальчик, протягивая девочке руку. Та не отвечала. Двое подошли к даме в белом, и она стала шепотом что-то им объяснять.
Разговор Ярославы и Дмитрия сам собой разрешился без надобности подводить итоги. Каждый чувствовал, что лишние слова могут навредить. Дмитрий с положенной учтивостью предложил девушке довезти ее до дома, но Ярослава отказалась. Они попрощались.
Не желая сразу возвращаться, Ярослава зашла в лавку, торгующую старыми и редкими книгами. Она располагалась недалеко от сквера. За стеклянными дверьми высоких шкафов теснились благородные переплеты, пахло бумагой, мореным деревом и осенними листьями. Паркет поскрипывал под ногами. Помещение было чистым, но ветхим, давно требовало ремонта, и девушка, очарованная сначала атмосферой старины, встречала все больше свидетельств упадка. Владелец лавки (а может быть, его приказчик), смешной человечек ростом в два с небольшим аршина, с рыжими волосами и рыжей бородкой, слез со своего кресла и, откинув дверцу стойки, вышел к гостье.
– Милости просим, милости просим! За чем пожаловали? Быть может, что-нибудь ищете? – высоким, похожим на детский голосом спросил он и, взглянув на сумочку гостьи, добавил: – Или, наоборот, хотите продать?
– Спасибо, – рассеянно ответила девушка. – Я не знаю даже. Может быть, у вас найдется что-то про Лодыгина?
– Лодыгин есть! «Новая физика», первое издание. Томики, как говорится, жившие какой-то жизнью, то есть с историей.
Он поднял голову, отыскивая нужные книги, но Ярослава остановила его:
– Нет, мне про самого Лодыгина. От других людей. Про его жизнь вне науки.
Лавочник задумался и принялся накручивать прядку бороды на указательный палец.
– Такого не припомню. Две биографии есть, но вы, должно быть, знаете.
Ярослава кивнула. Она не хотела уходить без покупки, так как ей стало жаль хозяина, даже, скорее, саму лавку вместе с хозяином. Подумав с минуту, девушка произнесла:
– Скажите, а про купечество? Про то, как все устроено: торговля, деньги, банки. И чтобы было про корабли. То есть космическая торговля.
– Охотно помогу!
Нужная книга стояла в дальнем шкафу на верхней полке. Лавочник подтащил из угла хлипкую стремянку и, причитая что-то вполголоса, взобрался на нее. Высоты не хватало. Он поднялся на мыски, кончиками пальцев дотянулся до темно-бордового корешка с узором и ловко подцепил добычу. Опасно раскачиваясь на ступеньках, может быть, с нарочным умыслом не то повеселить, не то напугать гостью, он спустился назад.
– Вот.
Он провел рукой по переплету, развернул книгу наоборот и вручил девушке изящный томик сотни в четыре страниц.
– Пожалуйте: «Купечество и космос» Афанасия Старгородского!
До вечера Ярослава читала. Она спустилась на ужин и старалась даже быть веселее обычного и принимать участие в разговоре, который в силу как-то естественно установившейся традиции вели Анна Константиновна и Коршун. Вернувшись в комнаты, Ярослава продолжила книгу и закрыла ее только во втором часу.
Ей хотелось и не хотелось плакать, вспоминалось все, что произошло за день. Сон не шел. Она снова зажгла свет, попробовала читать. Затем позвала свою горничную Анфису и попросила ее сделать топленое молоко с медом и мускатным орехом. Известное средство подействовало наилучшим образом – девушка наконец заснула и проспала на удивление спокойным сном до полудня.