Земля встретила купца пасмурной погодой. «Тучи повсюду: на небе, по-над делами…» – думал Остроумов, подъезжая к Якиманке. Жену он предупредил о возвращении поздно и, кажется, не смог скрыть своего волнения.

Однако дома его ждала чудесная перемена. Анна Константиновна стала легче и с каким-то интересом думать о Сиренее, и тревожное, страдающее, с известной капелькой укора выражение на ее лице уже не появлялось. Они, будто помолодев, живо обсуждали фотографии, сделанные Остроумовым на планете. Анна Константиновна расспрашивала об устройстве корабля, жизни на корабле и с удивлением открыла для себя, что не так сложны дальние полеты.

Надо сказать, что страх перед расстояниями не покинул ее, а только утих, побежденный обыкновенным любопытством. Этого любопытства не образовалось бы, не почувствуй она, что на далекой планете начинает появляться владение, принадлежащее в той же мере и ей самой, хозяйство, частью которого она сможет заведовать, обустраивать что-то по собственному разумению. Рассказ о казаках и о станице у реки довершил дело, и по крайней мере до какого-нибудь опасного происшествия, связанного с планетой или космосом, Анна Константиновна приняла всецело сторону супруга и готова была помогать ему.

В доме случилось одно событие, будто бы не великое, однако пробудившее во всех много положительной энергии и запомнившееся Остроумову. Во время возвращения на Землю купец отобрал из геологических образцов, коих Каретников наколупал два больших ящика, пару самых красивых сиренейских кристаллов, тех, что переливались розовым и синим, с позолоченными будто гранями. Их он при встрече поднес дочерям со словами:

– Вот вам подарки из Тридесятого царства!

На обеих диковинные кристаллы произвели сильное впечатление: на Ольгу – своей необычной красотой, на Ярославу – внеземным происхождением. В залитой электрическим светом гостиной подарки, поднятые девичьими руками вверх, сияли и искрились, и невозможно было оторваться от чистых, насыщенных цветов, перетекающих один в другой и вдруг ослепляющих блеском зеркально-золотой грани.

– У вас единственных во всем мире есть такое, – прибавил купец, улыбаясь и любуясь произведенным эффектом.

– То есть, – отозвалась Ольга, – они наши? Мы купили планету, с которой эти камни?

– Ну-ну, не планету – кусочек землицы. Как если бы стали вдруг помещиками, – ответил купец. – И вот, в наших пещерах…

Это выражение – «в наших пещерах» – будто переключило что-то внутри Ярославы и Ольги. В их сердцах не только разгорелся интерес к делу, затеянному их отцом, но и появились чувства уважения и гордости и желание – по крайней мере, в данную минуту – участвовать в этом деле.

– Максим Львович говорит, – продолжил Остроумов, – что камни эти, кристаллы, имеют весьма загадочную природу. Максим Львович на Сиренее главный инженер. Он вам понравится, очень живой и энергичный человек. Так что да, любимые мои, могут эти камешки оказаться дорогими!

* * *

В тот же день Остроумов навестил Ермакова и рассказал ему в подробностях о произошедшем с ними в пещерах.

– И теперь, как я понимаю, планету – или, по крайней мере, эту местность – могут закрыть до выяснения, так сказать, природы и обстоятельств, – подытожил свой рассказ купец.

Капитан поспешил его успокоить:

– Не закроют. И вообще, находка рядовая. С чего вы взяли, что там человек?

Остроумов пожал плечами. Ермаков продолжил:

– Это, брат, не так легко – разобрать по костям-то. Посмотрят, скажут, мол, древний обитатель, какой-нибудь примат. Глядишь, тебе на пользу пойдет – открытие! Чем не реклама? Не торопись, Володя. Не было на Сиренее цивилизации, я в этом ручаюсь.

– А как вы определяете, была или не была?

– В первую очередь по рукотворным объектам.

– Значит, по всяким домикам?

– По домикам, да. По сооружениям из камней, башням, пирамидам, тоннелям, пещерам. Сиренейские пещеры все естественного происхождения. Ну стал бы я тебе советовать опасное место?

– Успокоил, – вздохнул Остроумов.

– Могу познакомить тебя с офицером, которого туда направят. Хочешь?

– Буду благодарен!

Купец потер пальцами цепочку карманных часов. Металл успокаивал, к тому же часы эти, подаренные дедом, хранили на оборотной стороне крышки такое послание: «Всем можно управлять, если не спешить».

– Ну а как твои дела? – продолжил после паузы Остроумов.

– Маленько в нашем корпусе штормит, – ответил Ермаков, прикусывая губу. – Ладно, мы люди служивые. Главная беда – Димку у меня забирают.

– Как так? За что? Ведь оправдали…

– Избави господи, нет! В хорошем смысле. Прошли, значит, тесты на новых тренажерах. Кто хорошо показался, тех направили дальше. Димка – лучший в группе, так-то! А мы, старики… – Он махнул рукой. – Я для новых кораблей не гожусь. Ермаков-капитан кончился на «Витязе». А такие, как Волховский, – это штурманы и капитаны новых кораблей. Все правильно. Все правильно – и грустно.

* * *

В понедельник к обеду Остроумов отправился в «Сатурнию» на Ильинке. Как и теперь, это был во всех смыслах помпезный ресторан. Под высокими сводами парила огромная люстра, исполненная в виде сияющего Сатурна с разноцветными кольцами. С высоких колонн будто слетали в главную залу амурчики, вооруженные светящимися шарами-планетами. За нитяными шторами с андромедианским бисером располагались входы в «мягкие» комнаты. Мебель сияла позолотой, кичилась тисненой кожей, манила удобными формами. В зеркальных почти полах отражались фигуры официантов в розовых кафтанчиках: они все были людьми. У дальней от входа стены на полукруглой сцене струнный квартет исполнял что-то незамысловатое в мажоре.

Остроумову «Сатурния» нравилась не слишком, однако надо было встретиться с Костей Полу́шинским, который обещал свести его со своим приятелем, преуспевшим в торговле строительными машинами и материалами. Остроумов собирался нанять у него, кроме прочего, еще четыре строительных автомата и надеялся на значительную экономию по части аренды и страховки.

Сидели в «мягкой» комнате втроем. Присутствовал приятель Полушинского, первогильдеец Семен Долгоплатов, низенький коренастый купец с круглым лицом, обрамленным холеными бакенбардами, словно геральдический золотой щит – колосьями. Полушинский откуда-то прознал о найденных костях и вообще выказывал явный интерес к Сиренее. Он, по своему обыкновению, много говорил, много пил, но, впрочем, не сильно пьянел.

– Вы спросите: зачем мне, Константину Полушинскому, эта далекая штучка? А я отвечу: лихорадка!

– Лихорадка? – поднял в удивлении густые черные брови Долгоплатов.

Полушинский блеснул ровными зубами.

– Созидательная лихорадка! Это вроде золотой лихорадки, но шире. Все бросятся строить, селиться – тут мои товары! Я не лезу в твое, между прочим.

Он взглянул на Долгоплатова, подхватил ложечкой половинку перепелиного яйца с горки салата и отправил ее в рот.

– Но! – дожевав, продолжал он. – Работникам, которые купят у тебя мешалки, заливалки и кирпичи, я продам рукавицы и мыло! Для автоматов – одежду, масло и что там еще им полагается… Вспомнил! Скип, гадость, которой они натирают свою искусственную кожу.

Долгоплатов произнес неопределенно «хе!» и принялся за пирог с рябчиками и трюфелями, который ему только что поднесли. Пирог был огромный и притягательно сочился бульоном, когда купец с упоением погружал в него нож с вилкой. Такая манера – брать мясной пирог вместо супа – считалась очень московской, и пироги эти, вне зависимости от сорта и начинки, все назывались «московскими».

– А кстати, – обратился Полушинский к Остроумову, – я все хотел спросить… Ты зачем сообщил-то про ентот скелет?

– А что надо было сделать? Скрыть?

– Хотя бы и скрыть.

– Ну нет, – отрезал купец. – Так не делается. Это бог знает каким боком потом выйдет, если скрыть.

– Ты хочешь сказать, что своим же людям не доверяешь?

– Это отчего же? Я им вполне доверяю. Костя, ты не забывай, что со мной были еще казаки.

– Это вообще чудо-чудное! Семен, ты слыхал? Казаки с купцом гуляют! Они как, сами навязались или ты их позвал?

– Атаман предложил, я не отказался. Он, кстати, своего сына к нам отрядил.

– Да это просто историческое событие! Слушайте, Остроумов творит историю! Я не ёрничаю, ежели чего! Это будет новостью в гильдии!

– Погоди шуметь, – остановил его Долгоплатов. – Здесь еще много неясного. Казачество во всех делах блюдет свой интерес.

Остроумов не стал спрашивать, в чем же, по мнению Долгоплатова, заключается этот интерес, особенно применительно к Сиренее. Атаман показался купцу человеком искренним, а жизнь казаков – свободной от какой-либо тяги к роскоши. Он, правда, сколько-нибудь близко узнал только этого одного атамана и видел только его поселение, но теперь уже начинал верить, что в купеческой среде Дальнему казачеству приписывают много несуществующих грехов. Да и не грехов, быть может, а неуступчивости, нежелания позволять капиталу по своему разумению распоряжаться новыми землями. «Капитал обидчив и злопамятен» – это хотя и фразочка форвард-социалистов, однако она объясняет многое из сказанного.

– Словом, я что хочу сказать, – продолжил тем временем Полушинский. – Нельзя ставить себе рамки. Только потому, что ты сам себе придумал всякие рамки, ты будешь сзади. Те, кто их не имеет, опережают и обходят. Надо быть гибче! Выпьем, господа, за гибкость!