Направляясь на встречу с Ольгой, Волховский готов был прямо и решительно выразить невозможность их отношений, объяснить, что он не желает быть причиной разлада между сестрами и вообще вносить беспокойство в дом человека, которого он уважает и который к тому же друг его командира. Но Ольга вновь застала его врасплох. Она схватила его за руки и повела в комнату, где стоял рояль.

– Нет, не отвечайте, не говорите ничего. Вы создали меня, новую Ольгу, в ту самую ночь. Я не смогу быть больше прежней и не хочу ею быть. Моя жизнь посвящена вам, хотите вы этого или нет. Я не перестану вас любить, я знаю. От вас только зависит, будет эта любовь счастливой или до конца дней своих в подзвездном мире я обречена буду тайно оплакивать ее и слезы эти станут радостью и смыслом моей жизни. На это я готова и в случае отказа лишь поблагодарю вас за все. Не отвечайте «да», но «нет» скажите сразу, молю вас.

Тихая выразительная речь Ольги была красива, похожа на речь актрисы в театре. Дмитрий смотрел в ее глубокие глаза, блестящие надеждой, и не мог ничего ответить, не мог отвести взгляд. Наконец, совладав с волнением, офицер почему-то шепотом произнес:

– Речь идет о долге.

– Я знаю воинский долг, долг христианина, родителя, но я не знаю такого долга, который мешал бы двум свободным людям любить друг друга. Если он существует, расскажите мне о нем.

– Я не совсем верно выразился. Скорее это моя ответственность.

– Перед кем?

Ольга не дала Дмитрию ответить, так как ей было с самого начала понятно, что его тяготит, и она тут же продолжила:

– Разве между вами и сестрой есть что-то, кроме дружбы? Скажите, что чувствуете вы.

Дмитрий медлил. Пауза затянулась. Руки Ольги как-то оказались в его руках, и он не помнил, когда это случилось. Было жарко, хотелось расстегнуть воротник, хотелось выйти на улицу. Руки девушки были, напротив, холодны, как в ту ночь в «Пегасе».

– Нет ничего, кроме дружбы, – ответил Дмитрий прямо. – Но если она…

– Стойте. Все прочее – лишь проявление вашей высшей доброты. Люди зовут и доброту любовью. Вы знаете, чем отличается одна от другой? Страстью. Это ключ, отворяющий двери другого мира, в котором только и возможны настоящие чувства, подобные пламени; чувства, побеждающие саму смерть.

– Но поймите, я не хочу ничьих страданий. Я просто не смогу больше появляться у вас. И, сказать правду, наверное, так было бы лучше всего.

– Это глупо. Сделаете так, и страдать будут все без исключения.

– Что же делать?

– Следовать голосу своего сердца и верить в судьбу. Вы верите в судьбу?

– Не знаю. Иногда верю, иногда стараюсь не верить.

– Когда вы спасли меня, это была судьба. Вы знаете, что изменили всю мою жизнь? Прежней Ольги больше нет – думаете, это только красивые слова? Не считайте меня ребенком. Во всем, что происходило и сейчас происходит, есть смысл, есть внутренняя связь. Нам обоим посланы испытания, каждому свое, самое сложное. Вы мой ангел, и я готова к вечным страданиям за один лишь миг, проведенный рядом с вами, в лучах вашего света. Мы будто…

Дмитрий ждал продолжения, но губы Ольги замерли, не договорив фразы.

– Вам нехорошо?

– Я не знаю. Мне хорошо, что вы пришли сегодня, – ответила она.

Ей не было хорошо, и более того, девушка чувствовала, что сейчас потеряет сознание, в глазах ее все темнело и расплывалось, и такое продолжение было ей желаннее всего, она ждала его.

– Простите, – тихо произнесла она и стала падать, но сильные руки офицера подхватили ее.

Девушке казалось, что она летит среди облаков. Холодный ветер не давал открыть глаза, отнимал у тела последнее тепло. Нельзя было пошевелиться, нельзя было управлять этим полетом, но Ольга не боялась. Это был ветер судьбы, сила, которая принесет ее к счастью, надо было лишь верить, терпеть и ждать.

Она как-то оказалась на кровати в своей комнате. Рядом стояли Марфа с кувшином и стаканом и Дмитрий.

– Что случилось?

– Вам стало дурно. Я хотел положить вас в соседней зале и вызвать слуг и врача, но вы не позволили и сказали, что надо в комнаты.

– Боже… Мама видела? Кто-нибудь видел? – спросила девушка у горничной.

Автомат отрицательно помотала головой: Ольга научила Марфу отвечать жестом, когда человек смотрит на нее.

– Со мной все в порядке, поняла? Просто волнение. Иди принеси нам лимонной воды со льдом. Вы любите? – повернулась она к Дмитрию.

– Что?

– Лимонную воду.

– Воду? Да, конечно… Простите, но вы были так холодны только что. Я имею в виду руки и… Разве хороша сейчас вода со льдом? Давайте вызовем врача!

– Руки у меня с детства холодные. Это не опасно. Люди делятся на тех, у кого руки холодные, и на тех, у кого теплые. У вас всегда теплые, я в этом уверена.

Марфа принесла воду в графине и два стакана с кубиками льда, быстрыми точными движениями, не пролив ни капли, наполнила стаканы. Дмитрий подал один Ольге.

– Спасибо. – Она попыталась улыбнуться. – Простите еще раз и спасибо. Я не знаю, что со мной было. Честно, все хорошо.

Она села на кровати, взяла показавшийся неожиданно тяжелым стакан и, закрыв глаза, сделала три маленьких глотка. Ей на самом деле хотелось горячего чая, крепкого и сладкого, а может быть, молока с донниковым медом, вкус которого Ольга так любила, но странная мысль о том, что чай или молоко покажут ее слабой, неинтересной и больше ребенком, чем взрослой, дала ей сил сделать все наперекор простым желаниям тела. Ей стало совсем холодно, так что надо было удерживать тело от дрожи, и для этого лучшим решением оказалось говорить что-нибудь вслух.

– Сядьте тоже, пожалуйста. Вы выглядите уставшим.

– Я совсем не устал.

– Марфа! Подай стул. И забери стакан.

Она надеялась, что Дмитрий сядет на край кровати, но во всяком случае, его лицо было теперь ближе.

– Прочтете мне что-нибудь? Любую из этих книг, пару строк. Откройте наугад и начните читать сверху страницы. Видите? Я готова положиться на судьбу во всем.

Она смотрела на него не моргая, не отводя взгляд. Лицо ее было бледно. Напряжение мышц, вызванное холодом, вдруг пропало. Она была словно мраморная статуя, в которой рука неведомого скульптора выразила вместе желание и покорность, и трудно было устоять перед этим сочетанием.

На столике возле кровати лежали одна на другой четыре книги. Дмитрий взял верхнюю, «Синюю комнату» Корасника[10], открыл ближе к середине и начал негромко читать второй абзац, поскольку выше него предложение переходило с предыдущей страницы.

– «Но что есть освобождение, когда не ты заперт в четырех стенах, а весь мир – стена, сворачивающаяся сферой, охватывающая тебя и начинающая сжимать, сначала несильно, а затем все сильнее, не дающая тебе кричать и даже дышать? В такую минуту твое слабое тело готово возжелать любого освободителя, но чувство собственного бытия и отличности от других живых и мыслящих существ продолжает надеяться, что в приближающемся чуде окажется сокрыта соединительная сила и освободитель также явится по зову этой силы, а не волею случая, и явится именно и только за тобой».

Он остановился, не зная, продолжать ли, ждать ли реакции Ольги.

– Я так люблю Корасника, – произнесла она после паузы. – Вы в первый раз читаете?

– Вы правы, в первый раз. Я даже не слышал ничего об этом писателе.

– И как вам?

– Не могу судить по отрывку.

– Он пишет очень честно. Именно так мы чувствуем, даже если не сознаемся в этом. Нам всем хочется чуда, необычного. И знаете что? Чудо можно создать.

– Боюсь, я вас не понимаю.

Из машинки офицера донесся резкий звук, будто молоточек электрического звонка вдвое медленнее обычного ударил в свою массивную чашу. Ольга при первом ударе вздрогнула. Дмитрий выхватил из кармана аппарат, нахмурившись, прочел сообщение.

– Я должен срочно явиться в штаб. Это никак нельзя отложить, никак.

– Я провожу вас!

Она поднялась и тут же чуть не упала – так закружилась голова. Дмитрий снова поддержал ее.

– Вам лучше лежать. И кажется, все же нужно послать за доктором.

– Нет. Идемте. Если я не провожу, это покажется странным. Идемте же. Марфа! Будь все время рядом со мной!

Они попрощались. У ограды усадьбы Дмитрий оглянулся. Ольга стояла в дверях, обняв горничную-автомат, как видно держась за нее. Она улыбалась. Лицо ее по-прежнему было почти белым, фигура – невесомой, стройной и манящей в изгибах неустойчивой, грозящей падением позы. Черное платье из искусственного шелка переливалось таинственным блеском, этот блеск начинался на левом плече, сбегал к груди, прерывался, появлялся вновь на косточке у бедра, скользил по линии чуть отставленной в сторону ноги…

Просигналил прибывший извозчик, и вместе с его гудком снова донесся из машинки трескучий звонок. Эти звуки окончательно вырвали офицера из тревожной сказки, и он почти бегом бросился к белому с черной полосой мобилю.