Ко времени нашего повествования в Москве уже более века существовал Частный молодежный астрономический клуб. Идейным отцом и спонсором этого примечательного собрания выступил знаменитый купец, основатель Торгового общества трех планет Виталий Илларионович Кичига. В конце Мясницкой, в новопостроенном особняке, проходили публичные лекции, диспуты, устраивались интеллектуальные игры с немалыми призовыми деньгами. Кичига к тому же учредил специальную стипендию для студентов-изобретателей, чем снискал себе среди последних большое уважение. После кончины основателя и по его прямому завещанию клуб перешел в ведение московского градоначальства. Собрание было переименовано в Московский астрономический клуб и продолжило свою деятельность, несколько утратив, впрочем, прежнюю ауру арены свободомыслия и близких денег.

Ярослава посещала клуб с осени 2890-го. Девушка узнала, что там встречаются любители литературных и кинематографических произведений, посвященных межзвездным путешествиям. Это была отчаянная попытка выросшего очень домашним ребенка найти друзей не среди многочисленных родственников, а, так сказать, самостоятельно и руководствуясь исключительно собственными жизненными увлечениями. Она ожидала встретить в клубе замечательных людей одного с собой возраста, одинаковых интересов, людей, с которыми она станет после много гулять и, быть может, даже отправится на другие планеты… Действительность не была в согласии с этими мечтами.

Посетители клуба разделялись на «университетских» и «зрителей». «Зрители» – люди без формального высшего образования, пускай и с зелеными гербовыми книжицами о выдержанном домашнем экзамене. «Университетские» – дипломанты или студенты, элита клуба, отвечавшая негласно за «просвещение масс непросвещенных». Первые слушали, вторые объясняли. Ярослава не знала этого устройства, старалась все время проявить себя и встречала немой постоянный укор и снисходительное отношение просветителей.

Следует сказать, что Ярослава получила хорошее домашнее образование, однако в части сухой солидной науки проигрывала людям, воспитанным высшими школами. Как-то само собой сложилось, что возможность поступить в университет в семье не рассматривалась. Анна Константиновна сама была воспитана дома и считала, что в двадцать девятом столетии нет лучшего способа получить гуманитарное образование. Интерес к технике и тем более к космосу она считала если не вредным для девушек, то, по крайней мере, плохо подходящим и дурно влияющим на их судьбу и характер, чему у нее нашлись бы два-три невыдуманных примера.

Девушек в клубе было немного, и вскоре Ярославе пришлось столкнуться со второй бедой: за необычной молодой особой, дочерью первогильдейского купца, начали ухаживать двое «просветителей», слушателей одной и той же кафедры известного московского университета. Постепенно эти двое сделали пребывание Ярославы в стенах клуба настоящим кошмаром. Дело было не только в неготовности и нежелании Ярославы принимать их ухаживания, не в их становящемся некрасивым противостоянии и обоюдных уколах, а в способе ухаживания. С Ярославой обращались как с ребенком, который не в состоянии понять науку, рад слушать, безусловно и несомненно, интересные рассказы умнейших в собрании людей и непременно выберет из них двоих того, кто победит оппонента в научном диспуте.

История эта была бы совершенно печальна, если бы отвернула девушку от своего увлечения, но этого, к счастью, не произошло. Причиной стало знакомство Ярославы с Павлом Пантелеймоновичем Ягудкиным, историком преклонных лет и страстным любителем астрономии, читающим в клубе лекции о космических открытиях и людях, их совершающих. Перестав посещать клуб, Ярослава продолжала общаться с дедушкой, как она называла его про себя. Павел Пантелеймонович обладал прекрасной библиотекой, и Ярослава с радостью приняла возможность брать у него книги.

– Вы переживаете, – говорил он Ярославе, сидя в глубоком низком кресле и укрывшись пледом, – что вам как будто не дано сделать что-нибудь для науки. Ошибка здесь в том, что вы подразумеваете в слове «сделать» нечто, определенное вами, но не обстоятельствами, хотя вы можете сделать такое, что не под силу этим закостенелым счетоводам. Вот, скажем, наш любимый Лодыгин. Много вы читали книг о нем самом, не о его открытиях? Все помнят случай с пропавшей в машине и упавшей тотчас на площади грушей. Но почему Лодыгин любил груши?

– Кажется, у Лодыгиных был большой фруктовый сад. Может, это связано с детством? – неуверенно произнесла девушка.

– Сад у Лодыгиных действительно был, – кивнул старик. – Знаете, а ведь грушу он выбрал нарочно. Это намек на ньютоново яблоко, конец учения Ньютона и начало новой физики.

– Мне тоже всегда виделся здесь символизм! Почему тогда Лодыгин прямо не сказал об этом?

– А зачем? За него стали говорить его открытия. К тому же было бы слишком просто и даже невежливо посмеяться над Ньютоном. Вы не находите?

Ярослава пожала плечами.

– Итак, грушу он выбрал нарочно. Но не как объект для эксперимента, нет! Лодыгин только хотел, чтобы рядом с ним в исторический момент был какой-нибудь символ, что-то простое, земное, ему нужно было вдохновение, если хотите. Возможно, поначалу он подумал о яблоке. Затем о том, что это было бы в каком-то смысле повторением за Исааком Ньютоном. Лодыгин, несомненно, уважал Ньютона, однако несколько раз в своих книгах жестко критиковал его, обвинял в том, что его детерминизм стал на долгие века «оковами науки». Новая наука сменяет старую. Груша сменяет яблоко. У груши, между прочим, более сложная форма, чем у яблока. Понимаете?

Девушка кивнула. Павел Пантелеймонович помолчал, восстанавливая дыхание и мечтательно глядя в пространство перед собой, затем продолжил:

– В искривительной машине груша оказалась случайно. Это мое предположение, не более. Например, эксперимент сначала не удался. Лодыгин стал перенастраивать машину, проверяя ее на первых попавшихся под руку предметах. На груше она сработала. Снаружи кричат, ищут хулигана, будто бы запустившего грушей из окна и попавшего в открытый экипаж, Лодыгин бежит извиняться… Все! История написана. Ее не отмотать назад… Напишите об этом.

– Но это ведь только предположение. Разве возможно?..

– Так вы прямо укажите, что это предположение. Услышанное у одного старого чудака, любителя выступать перед молодыми.

Он улыбнулся своей мягкой улыбкой, на которую нельзя было не улыбнуться в ответ.

Павел Пантелеймонович умер в конце зимы, и Ярослава забросила начатую рукопись – отчасти потому, что тяжела была память о полюбившемся ей старике, отчасти от неверия в то, что она сможет справиться без его добрых советов. До того дня, когда Волховский появился в доме Остроумовых, она старалась не вспоминать о ней… но в тот день многое переменилось в сердце девушки. Рукопись и множество собранных по библиотекам материалов – копий писем, воспоминаний, затрагивающих Лодыгина, – снова заняли свое место в ящиках широкого стола. Ярослава, несомненно имевшая и талант к выбранному делу, и достаточно устремления, понимала, как далека она от результата, достойного быть опубликованным в виде книги. Но девушка видела в конце пути возможность удивить Дмитрия, преподнести книгу ему.

Этот своеобразный план развития их отношений частично был причиной того, что Ярослава не спешила, не искала каждый день встречи с Дмитрием и редко писала ему. Она была совершенно уверена в том, что и Дмитрию комфортно такое положение. В своем устном дневнике, то есть разговорах с автоматом Анфисой, девушка говорила о своих волнениях:

– Сейчас мы совсем неравны. Я всегда удивлена им, но мне нечем удивить его. Если все ладно выйдет с книгой… Я, кстати, совершенно не думала еще про обложку. Ты скажешь, что сначала надо закончить рукопись, и будешь права… Мне нужно вдохновение. Впереди такая длинная дорога, что страшно даже садиться за стол!

В ночь на Арсения прошла гроза, и утром Ярослава решила отправиться по чистой свежей Москве в Космический музей. Предупредив мать и взяв с собой любимый китайский зонт, Ярослава вышла к извозчику. Садясь в мобиль, она невольно бросила взгляд на окна Волховского и подумала: «Каково было бы поехать в музей вдвоем с Дмитрием?» Ей сразу стало стыдно за желание представить такую прогулку, и она весь путь до Долгоруковского старательно не возвращалась мыслями к нему.