Ровно в полдень следующего дня Волховский получил от курьера письмо.

Офицер только что попрощался с Семеновым и Дорохниным, двумя приятелями по Корпусу, которые сообщили ему раньше официального извещения, что следующая экспедиция откладывается. Из сумбурного рассказа Дмитрий не понял точного положения дел, однако в конце Семенов проговорился, что якобы команду тоже решено поменять.

– Частично, – торопливо добавил тот. – Неизвестно кого.

В эти слухи можно было верить, потому что Костя Семенов был сыном адмирала Семенова, имел повсюду множество знакомых и был добрым парнем, лишенным зависти, амбиций и не умевшим сочинять. После его слов у Дмитрия появилось в голове подозрение: уж не его ли решили отстранить от экспедиции и не последние ли события тому виной?

Офицер со дня своего возвращения из дальнего космоса пребывал в особом состоянии, замечал все происходящее с ним как будто от третьего лица. Офицеры его группы начали осваивать новые тренажеры и часто бывали у доктора. Помимо обыкновенных измерений, их спрашивали о душевном состоянии, и Волховский ни разу не упомянул свои симптомы, похожие на непроходящую космическую болезнь: он боялся отстранения. Дмитрий убедил себя, что первой причиной стал большой интерес к нему и что такое испытание неприятной ему славой должно пробуждать в людях нечто подобное. Потом случился «Пегас», и Дмитрий снова оказался на страницах газет (Корпус делал все, чтобы избежать лишнего внимания до окончания следствия, но преуспел в этом не абсолютно). Теперь офицер держал в руке неподписанный конверт и медлил с его распечатыванием.

В конверте лежал всего один лист красивой, серебрящейся на свету бумаги, на котором было написано следующее:

Волховский перевернул лист и убедился, что на обороте ничего нет. С письмом в руке он подошел к окну, но сразу вернулся за стол, сел и перечитал письмо.

В первый раз он поспешил и понял одно место неверно, так, будто он отнесен автором, имя которого было Дмитрию очевидно, к стороне злых сил – тем большее смятение вызвали следующие строки. Во второй раз, успокоившись, он верно разделил слова и, во всяком случае, на свой счет не нашел обвинений, которых ждал в последнее время буквально от каждого, с кем говорил, и которые искал сокрытыми во взглядах и вежливых словах.

Едва заметно качнув головой, словно сбрасывая с себя волнение, он положил письмо, встал, снова подошел к окну и посмотрел на особняк Остроумовых. «Что отвечать?..» Офицер задумчиво посмотрел на конверт и вложил письмо обратно, как будто это действие вернуло бы ситуацию к тому состоянию, в котором она была до появления курьера. Он понимал необходимость, неизбежность ответа, поскольку даже его отсутствие будет как-то истолковано. Ольга вынуждала его к ответу, когда он не был готов к нему.

В то же время он обнаружил вдруг, что чувствует ответственность за общение с Ярославой. Что же это общение? Он близок с ней? Как будто между ними всегда присутствовало то понимание, когда двое одинаково думают о чем-то далеком или одинаково чувствуют произошедшее около них или с ними. Эта легкость понимания была приятна Дмитрию и, очевидно, приятна Ярославе. При этом они не искали настойчиво встречи и продолжали обращаться друг к другу на «Вы». «Но кто из нас положил всему начало?.. Хотя нет, так нельзя, это бог знает куда заведет».

Он позвал автомат и попросил сделать крепкий кофе с корицей, но пить горячее расхотелось. «Я не могу ничего писать. Глупо писать!» Дмитрий встал, взял фуражку и вышел. «Есть ли кто в офицерском собрании? Посижу в библиотеке. Все равно читать инструкции с экрана нет никакого желания: глаза устают. Возьму оттиски».

Офицерское собрание располагалось в одном из флигелей нового здания штаба космического флота, точнее, в том, который смотрел на Знаменку и у местных жителей именовался «красным домом». Снаружи и внутри немного было в нем красного, а родилось название после визита императора в 2872 году, по случаю которого здание подсветили красными прожекторами.

В большой гостиной за столом бодро спорили штабные. Волховский коротко поздоровался и, не найдя близких знакомых, вернулся к лестнице, чтобы подняться в библиотеку. Здесь его перехватил сбегающий вниз Тярлев.

– Редкий гость в наших хоромах! Ну, ты что же такой хмурый?

Кир Тярлев недавно повысился до лейтенанта и присоединился к первому отряду, куда входил и Волховский. Они, впрочем, знакомы были с академии. Кира, как его называли друзья, был на год младше Дмитрия. Роста самого малого среди двух выпусков, со светлыми, вечно взъерошенными волосами, открытым добрым лицом, в котором до сих пор оставалось что-то юношеское, весельчак и заводила Тярлев нравился всем и дружил со всеми.

– Хотел оттиски сделать, – кивнул Дмитрий в сторону библиотеки.

– И поэтому такая мина? Ой, не врите нам, господин Волховский!

Дмитрий посмотрел на приятеля хмуро, поскольку шутка напомнила ему о пережитых допросах. Кир это сразу понял и, смутившись, похлопал офицера по плечам.

– Криво сказал, извиняй. Пойдем на биллиарды?

– Я пас.

– «Сидит в тенях, на призрака похожий, весь в думах о грядущем Чародей». Точнее сказать, стоит. Рассказывай, выручу!

Тярлев, несмотря на некоторую фамильярность, бросался помогать любому и в любом деле и имел, как многие общительные с детства люди, чутье на моменты, в которые ближнему такая помощь необходима. Когда случился «Пегас», Кира был рядом с Дмитрием и вызвался давать показания насчет службы, даже придумал с первым и вторым отрядами написать общее прошение на имя аудитора. Волховский это одновременно ценил и воспринимал как лишнее, а поначалу даже критиковал: «Если виноват, понесу наказание. Не надо меня вытаскивать».

– Давай, рассказывай о своих делах сердечных и томных письмах.

Дмитрий от неожиданности вздрогнул.

– Каких письмах?

– Хо, я угадал?

– Ну слушай, я об этом говорить не буду.

– И зря. Знаешь, почему зря? Потому что, когда чувства, ты не можешь оценить ситуацию логически. Этак можно наошибаться. Я-то знаю, о чем говорю… Ну пошли, пошли к твоим книжкам.

В каком-нибудь любовном романе между этими двоими произошел бы разговор о женщинах и чувствах, из которого стало бы понятно, как неопытен и неуклюж Волховский и как хорош и опытен, если верить его собственным словам, Тярлев. Однако такого разговора не случилось, и слава богу.