Не зная всего, но понимая сердцем важность предпринятого мужем, Анна Константиновна старалась писать телеграммы не слишком часто. Страх неожиданно прошел сам собой, и видеописьмо вызвало у нее любопытство и гордость. «Володя, Володя… Лишь бы все с тобой было хорошо!.. Но как это волнует – новое имение!.. В конце концов, такая же планета. Нормальный мир, красивый, свежий. Что его бояться?» – успокаивала она себя.

К назначенному времени прямой связи с «Ласточкой» Анна Константиновна собрала дочерей в малой гостиной. Ольга, ранее закрывавшаяся в такие моменты маской неискренней покорности (к тому же делавшая это нарочно заметно для матери), теперь сидела переполняемая чувствами, и глаза ее блестели такой же тревогой – нельзя было в этом ошибиться человеку, давшему ей жизнь и воспитавшему ее. «Это же мои глаза, – с замиранием сердца поняла вдруг Анна Константиновна. – Я такими же глазами смотрела на фотографию отца, когда ждала его. Мне было столько же лет, сколько ей сейчас». В те короткие и долгие четверть часа, на которые изобретение Лодыгина соединило их с крошечным кораблем, парящим над покрытой облаками далекой планетой, все мысли Ольги оказались подавлены разросшимися в ее сердце чувством неосязаемой вины перед отцом и новым чувством страха перед собственной судьбой и одновременно зависимостью от своего отца. Она поэтому ждала с нетерпением: ей требовалось успокоить эти чувства и дать ход другим, но нельзя было их смешивать.

Когда разговор закончился, она хотела сразу подняться к себе, но осталась пить чай вместе со всеми и ничего не говорила, поскольку освобожденные теперь другие ее чувства властвовали над ней безраздельно. Ей не хотелось первой вставать из-за стола, но и оставаться было в тягость, поэтому Ольга, сославшись на утомление и пожелав всем спокойного вечера и ночи, отправилась в свои комнаты.

Марфа готовила вечернее умывание. На подносе с хохломской росписью и с кометами стояли разогретые до нужных температур ванночки с любимыми средствами Ольги. Их тонкий аромат приводил ее в «ночное», как она это называла, настроение.

Иногда Ольга возвращалась поздно и не находила сил или настроения на привычные компрессы из морской травы, массажи и так далее. В такую ночь она могла проснуться в ужасе, включала свет и спешила к зеркалу смотреть свое лицо – ей казалось, что кожа стала суше, старше. Ольга, пусть это странно для молодой девушки, как смерти боялась морщин. Она не любила смотреть на лицо матери по этой причине: генетическая связь с родительницей означала, что и морщины ее будут подобны материным.

Зато ей нравились слезы. После того как ей случалось плакать, лицо ее становилось похожим на детское – так считала сама Ольга. Она научилась делать такой же вид с помощью румян, умеренно и тонко, и очень этим гордилась.

Ольга села, закрыла глаза и позволила горничной заниматься своим лицом. Это должно было усмирить страх перед временем, как раньше разговор с отцом усмирил другие ее страхи. Так и случилось. Внутри будто щелкнуло невидимое реле, и Ольгу снова наполнили уверенность и стремление к цели, мысли ее обрели обычную остроту.

– Я закончила, – тихо произнесла Марфа, поскольку госпожа ее продолжала сидеть неподвижно, будто ожидая чего-то.

– Принеси воды со льдом.

Ольга медленно открыла глаза и посмотрела на себя в зеркало. Решение в ее голове обрело форму действия. Девушка встала, прошла к письменному столу, зажгла лампу…