Часкова и Остроумова встретил есаул, назвавшийся Федором. Это был человек на вид лет пятидесяти, плотно сложенный, с волосами черными и несколько его молодящими, округлым лицом и внимательными глазами. Говорил он с заметным уральским акцентом, для Дальнего казачества вовсе не характерным.

Поздоровались без объятий, но радушно. Купец опасался холодного отношения к себе. Некоторые трения между казаками и купцами, происходившие из разных особых прав казачества вроде освобождения от налогов, разрешений на любые промыслы и так далее, приводили обычно к такому положению, при котором те и другие сторонились друг друга, и первые слова есаула прозвучали несколько тревожно:

– Не чаял я здесь встретить купечество.

Однако дальше они разговорились, и, хотя парфюмерное дело очевидным образом не вызывало у казака большого уважения, смелость Остроумова он оценил.

– Хорошо, что вы раненько прибыли. Это для нас знаковая вешка. Я так скажу: кто на все готовое приходит, кроме как горькой улыбки недостоин.

– Мы на голое поле пришли, – усмехнулся Остроумов, не без гордости подумав, что он из купцов-промышленников на Сиренее действительно первый и, даст бог, войдет этим в историю.

Станица Поречная имела одну центральную улицу, от которой к домикам разбегались дорожки, выложенные шестиугольной плиткой. Дома были «раскладные», то есть сделаны из готовых панелей, низенькие, одноэтажные, со светло-бежевыми стенами и двускатными синими крышами (синий оттенок этот в точности совпадал с лампасами и полосками на ножнах казачьих шашек и являлся отличительным для Дальнего казачества). Повсюду еще лежали укрытые парусиной штабели разных материалов и машины, из-за дальних домов акульим плавником торчал хвост большого челнока.

О появлении гостей в станице уже знали. Одни глазели на купеческую делегацию из окон, другие выходили к дороге, чтобы обменяться короткими приветствиями. Подошли две девушки в расшитых юбках и нарядных бешметах поверх рубах с длинными широкими рукавами, молодые и красивые. Улыбаясь, поздоровались, затем одна стала крестить новоприбывших, проговаривая вслух что-то незнакомое. Нигде не было видно автоматов.

Остроумов с интересом рассматривал поселение.

– Иначе я себе представлял все это.

– Хотели увидеть форпост и людей с винтовками и шашками?

– Честно говоря, что-нибудь подобное. А здесь мирная деревенька, и если бы не цвет листьев да травы… Я так понимаю, многие с семьями?

– Конечно! Как же иначе?

– Вы считаете, нет никакой опасности? Я имею в виду планету.

– Опасность всегда имеется. Но что же? Решительность – великое качество, и ведь решительными не рождаются, а становятся. Тот, кто вырос покоряя новый мир, покорит и следующий. А кто от скуки с Земли-матушки сбежал, тот и отсюда сбежит, когда поймет, что надобно трудиться. – Есаул провел большим пальцем по торчащим усам, будто поднимая их. – Хороший казак – он сам себе и строитель, и крестьянин. Но ежели что – оружие в порядке держим, не сомневайтесь… Так вы говорите, тоже семью собираетесь перевозить?

Остроумов замялся.

– Я больше гипотетически. Как отстроимся, приедут пожить, познакомиться с планетой.

– Ясненько. На каникулы, значит.

Прозвучало это со скрытым укором.

– Старшая дочь моя космос любит. Ее даже отговаривать пришлось – возьми, говорит, с собой.

Купец, словно оправдываясь, неловко усмехнулся.

– Пускай прилетает. Это каждому на пользу. Ей сколько годков?

– Двадцать один.

– Жениха-то нет еще?

– Нет покамест.

– Вот и подыщет. У меня вон трое сыновей, двое свободны.

Остроумов промолчал. Разговор повернулся неожиданной стороной, и интерес есаула был непонятен: при встрече уколоть, назвав, растягивая первую «е», купечеством, после сватать сыновей…

Дом атамана, расположенный возле часовни, ничем не отличался от других домов. Ермолай Седов, станичный атаман, вместе с семьей вышел встретить путешественников у порога. Высокий, прямой, с сухим волевым и вместе с тем добрым лицом, украшенным русой бородой, атаман жал руки гостям и обнимал их. Остроумов этого не ждал и был рад и смущен таким приемом.

– Поднимайтесь, поднимайтесь, милости прошу! У нас теснота-темнота, вы уж не обессудьте!

– Полноте, – отвечал Остроумов, – с такой заботой все сделано! И с улицы посмотреть – загляденье!

Он хвалил поселение и убранство дома не потому, что так было нужно, а потому, что все вместе искренне тронуло его сердце. Купец раньше ни разу не пересекался с казаками и читал о Дальнем казачестве разве что в книгах, в которых, как он предполагал, многое выдумано. Теперь, пройдя через сени в широкую горницу, Остроумов с интересом рассматривал множество портретов, большей частью ему неизвестных, и картин с земными русскими пейзажами.

– Это не Государев ли камень? – спросил он подле одной из картин, изображающей на переднем плане гладкую обсидиановую глыбу и позади нее туманную долину.

– Он самый. Вы, значится, с Кавказа?

– О нет. Уж не знаю, насколько сие зазорно, но я из московских купцов.

– Однако бывали у Эльбруса?

– Бывал не раз.

– Это хорошо! Место особое. Я сам со Ставрополья. В Пятигорске жил, много ездил по горам, но то еще мальчишкой. Картины писал мой отец, царствие ему небесное. – Седов перекрестился. – Он любил Землю и отправлялся в космос ради Земли. Наше дело – заниматься тем же еще истовее. Мы здесь Земля, мы Россия… Садитесь, ради бога! Сейчас принесут чай.

Сели на стулья, убранные перекинутыми через спинки мягкими узорчатыми накидками. Тот же простой узор из голубых завитков повторялся на белой скатерти стола, украшенного прозрачной вазой с цветами, очевидно местными. Рядом стояла салфетница из металла в виде двух всадников, между которыми сжались бумажные листки.

– Вы, значит, решились вот так, из самой Москвы, отправиться к нам, на Сиренею…

Седов посмотрел на купца с прищуром, словно проверяя его мотивы и готовясь оценить их.

– Как вам сказать… Я не первый раз в космосе. Мы ведем торговлю на нескольких планетах. На Марсе у меня было приличное предприятие. Скажу прямо: интерес у меня здесь деловой. Однако вы скоро убедитесь, что я намереваюсь строиться так, как если бы готовился переехать насовсем.

– Это смело, это смело…

Атаман задумчиво помешал чай. Ложка, ударившись в тонкую фарфоровую стенку, издала мелодичный звук, очень похожий на звук пришедшей на машинку телеграммы, отчего Остроумов даже вздрогнул.

– Мои люди тоже остаются здесь насовсем, – продолжил атаман. – Это наш выбор и наше желание – дать России новую планету не просто на карту, но как место чудесное, которое принесет новые богатства и радости, вдохновение и славу. Есть много причин полагать, что Сиренея станет со временем главной планетой в этой области. А здесь годных планет немало, да, немало… Говорите, имели дело на Марсе?

– Небольшую фабрику.

– Но что-то, как я понимаю, не сложилось?

Купец вздохнул.

– Не сложилось.

Седов снова помешал чай, отпил, поставил чашку, дотронулся до усов.

– Я был на Марсе. Да, в шестьдесят девятом году.

В 2869-м на Марсе началось восстание, и отряды казаков, прибывшие срочно на Красную планету, стали одной из целей новомарсейцев. Остроумов не знал в подробностях историю героической обороны Подгорной заставы, но о казаках сразу припомнил. Он думал, что бы ответить и стоит ли отвечать и продолжать эту тему. Седов выручил его улыбкой.

– Да вы пейте, не стесняйтесь! Чуть запаздывает угощение, но сейчас уж будет готово… Так, значит, парфюмерия. Ну, мыло тоже считается парфюмерией, разве нет?

– Считается, как же иначе!

– Значит, дело почетное!

Принесли горячие, только что выпеченные пироги с румяной корочкой и белыми боками. Остроумов размяк и потерялся. Ему и казалось, что он на Земле, и, наоборот, щемило что-то внутри от сознания, что Земля сейчас бесконечно далека и родного солнца не увидать на небе, а в окна идет свет чужого солнца.

Атаман говорил о том, что Остроумов своим поступком не похож на купца, что у них общие цели и что, даст бог, с этой планеты начнется новая страница их истории. Есаул сидел тут же, улыбался, кажется, по-доброму и искренне, кивал на слова атамана, однако оставалось в нем что-то непонятное.

Седов рассказал Остроумову и Часкову, что неподалеку нашли прекрасную глину, годную для кирпича, и что со следующим кораблем привезут небольшой заводик.

– А дерево здешнее для строительства не годится, – объяснил атаман, доливая чай. – Все кривенькое и сохнет ужас как долго. Но, впрочем, в этом своя особая прелесть. Вы видели лес?.. Я вам очень советую прогуляться по лесу. Из опасностей, пожалуй, только змеи. Но вы их различите издалека: оранжевые с желтым и черным, такой свистящий голос у них, похожий на птичий, – скажи, Федор Иванович? – повернулся он к есаулу.

– Птичий-птичий, – подтвердил тот. – А яд им Бог не послал.

– Ты говоришь будто с досадой.

– Не с досадой… Впрочем, найдутся и ядовитые, попомните.

Остроумов кивнул.

– Я, когда читал о Сиренее, все диву давался: бывает ли такое райское место? Никаких тебе гадов-хищников! Это при том, что рядом Топи.

– Андреевские… Странная планетка. Ежели честно, совсем бы ее не трогать, покуда здесь мы не заживем как у себя дома, – ответил Часков, кажется опередив Седова и не дав тому ответить.

– Людей России не хватает, конечно, на весь космос, – подытожил атаман. – Я вот что хочу сразу предложить: ежели вы решите на разведку, так сказать, выбраться, вы пришлите весточку – отправлю пару моих ребят в сопровождение. Вы упомянули какие-то пещеры?

– Пещеры, да. Целая сеть, там, где скалы выходят.

– Тогда это будет взаимный интерес, так как нашему брату обязательно надо знать окружающий мир, и знать хорошенько.

Разговор был прерван звуком вызова, пришедшего на машинку Остроумова: последний рейс челнока закончился жесткой посадкой. Часков заторопился возвращаться, и действительно надо было возвращаться, так как спускались этим рейсом самые дорогие машины.

– Надо было мне остаться! Недосмотр! Эх!

Часков, забравшись уже в геликоптер, с досады ударил рукой об руку, затем нацепил речевую пару и долго слушал доклад автомата.

– Груз оторвался. Крепление раскрошилось, все съехало на один борт. Они посадили, но дурно посадили, дурно!

– Бывает, – ответил Остроумов, сам переживая изрядно и видя в мрачном свете возможные издержки и волокиту со страховщиком.

Страховка его покрывала только четверть оценки груза, большего позволить было нельзя, так как корабль, по правилам гильдии, обязательно надо было страховать полностью. Свободных денег не оставалось, и часть груза осталась без защиты.

В романах, которые читала Ярослава, угрозой поселенцам были инопланетяне, вулканы, океаны – что-то большое, звучащее оркестром, взывающим к борьбе. Остроумов же мог погибнуть от мелочи, от поломавшегося крепления, погибнуть – то есть потерять слишком большие деньги и сразу из-за этого потерять время, с которым снова пропадали деньги… От мыслей о делах и деньгах никак не получалось избавиться. Купец вспоминал, под какие проценты мог бы получить кредит, прикидывал, как скоро получится доставить замену или детали…

Как это нередко бывает, действительные повреждения оказались совсем незначительными и с привлечением зеленикинских талантов вполне устранимыми.

* * *

Корпусом дальних изысканий на Сиренее был установлен маяк – круглая башня высотой в сто аршинов с купольной антенной на крыше. Разобравшись с челноком, Остроумов хотел тут же слетать и на маяк, чтобы познакомиться с командой Корпуса. Оказалось, что на маяке никого нет, а команда пребывает в космосе, на искривителе, который сам был приличной по размерам космической станцией. Решили нанести визит на искривитель, а затем вернуться на свой корабль для позднего ужина и отдыха.

Пока инженеры проверяли программы автоматов, которым предстояло теперь денно и нощно, меняя батареи, заниматься строительством, а штурман с корабельным бочкообразным роботом ремонтировали сломанную этим же роботом при посадке опору, Остроумов вспомнил, что собирался записать послание на Землю. Попросив снимать своего мастера Каракулева, он встал так, чтобы сзади был не покосившийся челнок, а лес.

– Вот я, вот Сиренея! – начал купец, проведя рукой по кругу. – Погода чудесная, свежо и приятно. Начинаем сегодня же обустройство. Летали только что к казакам – милейшие люди, очень тепло нас встретили. У них целое поселение подле реки, диво дивное! Река, кстати, называется Студена́я, а станица – Поречная. Верстах в сорока отсюда город. Уже идут приготовления у маяка, того самого, который Иван Игоревич с Дмитрием Алексеевичем установили. Ни в чем у нас стеснения нет, и самочувствие прекрасное. Отправляю записью, поскольку на планете связь еще пошаливает, а с корабля к вам выйду вечерком. Люблю вас и уже скучаю. Двадцать третье июля, новое имение Остроумовых, Сиренея.