Люк челнока медленно опустился, удлинился, и Остроумов, шагая уверенно и неторопливо, сошел вниз, встал обеими ногами на густую траву, расправил плечи и спину. Он глубоко и медленно вдохнул, не прислушиваясь еще к воздуху, но просто впуская его с капелькой боязливости, и, поняв, что дышится легко, тотчас успокоился, и напряжение ушло из его тела.

Пейзаж вокруг походил на страницу детского альбома с контурным рисунком, области которого заполняют нафтельными красками[8]. Эти области ребенок порой нарочно раскрашивает неправильными цветами: сиреневая с синим высокая трава, разбросанные по ней сине-розовые бархатные моховые кочки, синие или фиолетовые с золотым краем листья густых кустов и деревьев, яркие, будто светящиеся, белые, оранжевые, изумрудные цветы.

Луг ровной скатертью расстилался перед ними. Через полторы сотни шагов он поднялся, становясь склоном холма, за которым должен был прятаться овражек, а за ним склонялся в низину, к реке, еще один холм, но его не было видно. Позади, загороженные челноком, возвышались над лесом скалы. Купец посмотрел на низкое оранжево-золотисто-розовое небо, под которым длинными лентами протянулись с запада на восток белые облака с курчавыми краями, тоже чуть золотящимися. Большой яркий диск, не слепящий, почти белый, висел слева над ними. Чужое солнце, а под ним растущий яркий мир, питаемый лучами этого солнца, неизвестно, способного ли стать когда-нибудь тоже родным.

Один из инженеров, самый молодой, Иван Сухариков, увидев сказочный сиреневый ковер, воскликнул: «Я на другой планете!» – выскочил из-за спин мастеров и Остроумова и побежал с тахеометром[9] в руках вперед. Поставив треногу с прибором и как будто позабыв про нее и про все прочее, он, словно ребенок, устремился дальше, остановился, раскинул руки, крикнул громко: «А-а-а!!!» – и затем, наконец успокоившись, вернулся к челноку.

– Я в первый раз на другой планете, – смешно покашливая, стал оправдываться инженер. – Сложно в это поверить! Я! На другой пла-не-те!..

Когда автоматы начали выносить первые ящики, кашель его усилился, и Остроумов подошел спросить, все ли хорошо. Сухариков махнул рукой – мол, порядок! – и потащил свой прибор на следующую точку, выкрикнув на ходу пару чисел. Однако через пять минут, в очередной раз закашлявшись, инженер осел на траву. Он был красен лицом, тяжело дышал. Подбежавшие мастера подняли товарища и понесли в челнок. Остроумов сказал им прекратить пока выгрузку и срочно поднять инженера на корабль и показать его капитану.

Никому не пришло в голову попросить о помощи автомат. Любой автомат имеет в себе медицинскую программу и может не только пользоваться аптечками, но и заменять собой десяток врачей. Однако направившегося было к ним остроумовского фабричного прогнали, чтобы не мешал. Тот, сначала действуя согласно важнейшей для автоматов установке помогать человеку при угрозе жизни и здоровью, все пробовал добраться до Сухарикова, споткнулся, уронил одного из инженеров и, падая сам, раздавил непоправимо гравиметр. Поваленный инженер (фамилия его была Бекетов) не удержал в адрес несчастного автомата грубых слов и велел убираться, добавив: «Приказ человека!» Это слово, «приказ», имеет для автоматов наивысшую значимость, поэтому он тотчас развернулся и отошел. А поскольку в экспедициях принято держать автоматы соединенными связью беспрерывно, то и остальные приняли приказ и не подходили.

Во втором челноке, опустившемся на том краю луга, что был ближе к скалам, прибыли автоматы с машинами. Под руководством своего инженера они быстро развернули первый шатер и стали вывозить на тележках ящики. Зрелище спорой работы в иное время обрадовало бы Остроумова, но сейчас он стоял с машинкой в руке и хмурился, ожидая связи с капитаном. «Сиренея – новый мир, чужая планета, а не приключение из дешевых романов. Что ты себе навыдумывал? Брось! Ты один за них всех в ответе», – так думал купец, искренне желая каждому с ним прилетевшему здоровья и небесной защиты.

От капитана пришло сообщение, что виной всему обыкновенная аллергия. Через полчаса, получив укол и надев дыхательную маску, Сухариков вернулся с челноком, догруженным еще машинами, на поверхность. Вид его, и без того презабавный, в маске стал совершенно комичным и веселил его и всех. Не смеялся только Остроумов.

– Врача надо было еще взять. Что ж я не взял? – сказал он Акулю.

– Владимир Ростиславович, так ведь это лишнее! – возразил тот. – В двух часах лету новая станция, как бишь ее… «Надеждинская». И потом, каждый автомат имеет программу.

– Ты доверяешь лечение автоматам?

– Ну как… – замялся Акуль. – Покамест не приходилось, но ежели что… Считают, – заговорил он быстро, – что автомат всякую хирургию точнее человека делает. И в этом есть смысл. Разве нет?

– Есть, – сухо согласился Остроумов, все еще переживающий событие с инженером. – Во всем этом, Сергей Митрофанович, есть смысл, но есть и сомнения чисто человеческой природы… Что ж так холодно? Руки мерзнут. У тебя не мерзнут?.. Гера! Принеси кафтан! – крикнул он своему камердинеру и прибавил: – И шляпу!

* * *

Остроумов с Акулем и присоединившимся к ним помощником капитана Василием Часковым дожидались, когда подготовят геликоптер. Намеченный ими план обустройства пока не встречал со стороны планеты особенных преград и противоречий, карты оказались точны, а наблюдать за возведением готовых низеньких домиков на временном фундаменте было скучно. Остроумова манили пещеры, да так, что он еле сдерживал себя, чтобы не говорить о них. Однако сначала до́лжно было слетать в казачье поселение: об их прибытии уже знали и ждали их.

Геликоптер был наконец собран и испытан. Остроумов, поморщившись от шума и ветра, держа одной рукой шляпу, а второй – запа́х кафтана, забрался в кабинку. Закрылись. Внутри было тише, но все же разговаривать пришлось бы криком, поэтому Часков, вместе с которым летел Остроумов, протянул ему речевую пару с мягким оголовьем и массивными кожаными наушниками.

– Прикажете взлетать? – послышался из динамиков голос инженера.

– Давай, только потихоньку.

Купец с сомнением взглянул наверх, на вращающийся винт. Он имел доверие к технике, но здесь, в другом мире, вдали от привычной жизни, все стало будто бы острее, и страхи тоже стали острее: то, что на Земле отбрасывалось как чепуха, сейчас вспыхивало в голове картиной возможной аварии. Однако человек потому и стал человеком, а империя – империей, что все эти соображения, оставаясь в голове, не мешали действовать.

Геликоптер плавно поднялся в воздух, чуть наклонил нос и заскользил к реке. Летели они вдоль реки, над противоположным по отношению к лагерю берегом.

Минуты через две, когда Остроумов уже вполне освоился и начал даже получать удовольствие от полета, внизу, среди редких приземистых деревьев с синеватой листвой, что-то мелькнуло. Купец сказал об этом Часкову, и штурман, зависнув, принялся вглядываться поверх ног в нижние оконца. Снова возникло движение, и на берег выскочил четверяк, несущий на себе казака. Тот ловко завалил тело в сторону, разворачивая машину, поднял ее на два задних колеса, позволил упасть обратно и махнул авиаторам рукой. Остроумов махнул в ответ и, увидев, что казак призывает их следовать за собой, дал команду своему пилоту.

Казак несся по белоснежному песку у самой воды, ловко объезжая розово-серые камни. Два хвоста башлыка развевались за ним. Нельзя было разглядеть толком ни его фигуру, ни лицо, но Остроумов подумал, что он, должно быть, молод.

Четверяки, представляющие собой род четырехколесного мотоцикла или же открытого вездехода с седлом, заменяли дальним казакам лошадей, которых по очевидным нам причинам сложно или невозможно содержать на других планетах. Казаки были знакомы с четверяком с детских лет, и для них перекинуть обе ноги на один край, сохраняя равновесие на косогоре, поймать движение пружин, чтобы с газом поднять машину на дыбы, заправить ее в крутой поворот – все это инстинкт, никогда не подводивший их.

Казак на всей скорости подлетел к изгороди из кривых жердей, притормозил, ловко взял вправо и въехал в распахнутые воротца, показывая рукой, что здесь, на открытом пятаке, можно садиться.