«Ласточка» заслуженно носила свое имя. Легкий торговый корабль не только был годен для того, чтобы подобно пузатым паромам перемещаться от одного искривителя к другому, но и подходил для полетов внутри звездных систем. Корабли этого типа оснащались оборудованием для разработки астероидов и малых планет, однако Остроумову этого не требовалось, и он, проявив вполне свой купеческий талант, сразу продал лишнее, покрыв часть расходов на другие, нужные ему машины.

Команда корабля состояла из трех человек и четырех автоматов. Капитан Семен Осипович Фуруев, родившийся на Порт-Арктуре и бо́льшую часть жизни проведший в космосе, сразу понравился купцу. Немногословный, двигающийся и делающий все чрезвычайно плавно, невысокий человек возраста самого Остроумова очаровывал своей спокойной улыбкой и узкими, тоже будто улыбающимися глазами с лиловой радужкой. Его штурман-помощник Василий Часков был на десяток лет моложе, но манерами во всем походил на капитана, словно его копировал. Видно было, что между ними отношения как будто ученика и наставника, весьма добрые. Машинист по фамилии Зеленикин составлял с этими двумя известный контраст. Он был подвижен, постоянно ворчал о чем-нибудь, и недовольное его лицо, казалось, мелькало одновременно везде и всюду. Однако дело свое он знал в совершенстве, и капитан заранее предостерег купца от ненужных сомнений:

– Сергеич любит страху нагнать. Что, дескать, ничего не готово, и двигатели не те, и приборы не проверены и тоже не те, и даже корабль весь не тот. Вы к этому поспокойнее относитесь. Такой уж характер. Он зато что угодно может починить. И устройство автоматов понимает, и в радиоволнах разбирается, и в искривителях. Словом, золотой человек в космосе.

Капитан Фуруев, помимо основных своих навыков, имел диплом фельдшера, поэтому корабль мог обходиться без четвертого товарища.

«Ласточка» нырнула в искривитель и по лодыгинским неведомым тропам устремилась, обгоняя свет, к новому миру. Капитан, дважды проверив циферблаты и убедившись, что все ладно на его корабле, отдал разрешение покинуть стартовые кресла, и пассажиры, шутя и осваиваясь с корабельной искусственной гравитацией, стали собираться за овальным столом кают-компании. Все здесь было белым: стол, мягкие диваны с круглыми подголовниками на спинках, набивные кожаные панели на стенах и потолке, паркет из инопланетного дерева. В своем таком же белом кителе капитан будто растворялся в окружении, и напротив, чем-то чужим казались одетые в черное с серым два автомата, расставляющие чайные приборы на серебристые круги электромагнитов. Оставив на мостике помощника, капитан присоединился к обществу своих пассажиров, уже ведущих живую беседу.

Остроумов, сверх меры увлеченный началом предприятия, говорил много о планах, которые всеми были подробно изучены еще на Земле, о будущем, о котором следует думать уже сейчас, чтобы, когда потребуется расширение и укрупнение имения, не пришлось все перестраивать, и так далее и так далее – словом, больше рисовал что-то отдаленное, но делал это весьма заразительно. Зеленикин спросил купца о сути его производства и торгового дела, и Остроумов с еще бо́льшим возбуждением стал посвящать всех в тайны искусства парфюмерии. Купец опасался, что, устроив все несколько поспешно, мало узнал еще своих людей. Однако кипящая в нем энергия производила на всех прекрасное действие, и общение шло гладко и с командой корабля, и со строителями.

Главным своим товарищем Остроумов наметил будущего приказчика производства Акуля. С ним купец был знаком давно, хоть и не близко. В мастере сочетались энергия и аккуратность, кроме того, он обладал, что называется, абсолютным чувством запахов. В этом отношении Сергей Акуль превосходил и самого Остроумова, и всех его оценщиков.

Управляющим будущей усадьбы Остроумов назначил Порфирия Марковича Шоста. Это был крепкий человек с седеющими волосами, в годах, но не старый, с лицом худощавым и благородным, то есть никак не тот человек, от которого ждешь согласия отправиться за тридевять земель на необжитую еще планету, пускай и за хорошее жалованье. Порфирий Маркович отличался пунктуальностью и прямотой, не стеснялся что-то подсказать купцу и даже в чем-то усомниться – в общем, выполнял при Остроумове ту же функцию, что Зеленикин при капитане Фуруеве.

Полет – или плавание, как именовал их путешествие капитан, – проходил гладко, как всегда проходят полеты от одного искривителя до другого. Снаружи ничего нельзя было увидеть, поскольку самой материи в привычной человеку форме вокруг корабля не существовало. Некоторые явления, изученные достаточно, чтобы понимать их опасность, но недостаточно, чтобы понимать их суть, могли вызывать рядом с кораблем вспышки света большой интенсивности, поэтому ради защиты зрения все иллюминаторы были закрыты экранами.

К полуночи по земному времени отправились спать. Остроумов, опасаясь, что волнение не даст заснуть, предупредил капитана, что примет захваченное с собой снотворное: на корабле, пускай и принадлежащем Остроумову, капитан был старшим, и о таком деле следовало ему сообщать.

Прибыть планировали ранним земным утром. На Сиренее в это время тоже должно было наступить утро, только уже позднее.