В день отбытия Остроумов проснулся в четыре часа утра и уже не мог заснуть. Герасим принес травяной отвар с леденцами, но никакого эффекта от этого отвара не последовало, и купец лишь зря проворочался в постели, теряя надежду выкроить себе час-другой заслуженного сна.

В пять стали обновляться страницы междусетевых киногазет, и Остроумов, замотавшись в пестрый плед, устроился в кресле с машинкой. На Марсе, в Оксидаре, горел завод. Начало дороги, связывающей Оксидар с Земельградом, заполнили неуклюжие марсианские гермобусы. Дым от пожара сносило в их сторону. Люди суетились. Одни были в скафандрах, другие – только в дыхательных масках. Тяжелые машины в нарушение всякого порядка пытались оттеснить одна другую и подобраться к площадкам возле шлюзов. Вся эта тревожная картина снималась с высоты, кадров из города не было, и диктор озвучивал сообщения, поступавшие якобы от очевидцев.

Купец набрал номер Шихобалова. Тот жил в Оксидаре, и хотя Остроумов был уверен, что со Степаном Петровичем все благополучно, неблагополучно было с его, Остроумова, волнением. Не получится сию же минуту связаться – начнут терзать самые мрачные мысли. Шихобалов ответил и сразу поспешил успокоить купца:

– Так это же возле завода. Володя, там вечно что-нибудь шумное происходит. А на картинки ты внимания не обращай, картинки нарочно создаются. Людей нагонят, суета, суета… А после окажется, что один резину на крыше поджег, другой бегает, кричит: «Спасайтесь!» – а среди толпы тут и там купленные паникеры.

– Ну знаешь! Веселые у вас порядки!

– Мы привыкшие.

– И для чего это все?

– О том лучше не думать. И не спрашивать.

«Какой же неприятный этот Марс, – подумал купец. – Все в нем не слава богу, и испокон веков не было».

Он думал так не всегда и еще недавно легко мог сам себя убедить, что при некоторых минусах найдется больше плюсов и что еще не много лет прошло после войны, а пройдет побольше – станет спокойно и хорошо (со времени войны прошло уже двадцать лет).

Еще что-то сказав и выслушав несмешной анекдот, Остроумов попрощался с Шихобаловым. Он вернулся к новостям, открыл биржевую колонку, увидел красные цифры, закрыл колонку. Думать о деньгах было мучительно боязно.

Купец подозвал снова Герасима и стал делать распоряжения касательно наступающего дня. Он говорил все подробно, часто переспрашивая, понял ли тот, хотя переспрашивать автомат нет никакого смысла. Время стремительно бежало вперед, принося тревоги и путая мысли, уложившиеся только вечером в голове самым уверенным образом.

Усадьба просыпалась. Купцу захотелось пройтись по дому, и он, облачившись в выходной халат, спустился вниз по парадной лестнице и через анфиладу залов проследовал в каминную. Здесь он задержался возле напольных часов, прислушавшись к ходу механизма и представляя, как за дверцей качается в темноте маятник. Остроумов достал свои часы, сверил время, вздохнул и поспешил обратно через лестницу возле кухни, от дверей которой доносился тонкий ванильный аромат.

Прощание с семьей, тяжкое испытание, которого купец не мог избежать, неумолимо надвигалось. Прощальный обед решили превратить в прощальный завтрак, так как к полудню надо было уже выезжать. Все хотели ехать в Шереметьево, чтобы проводить и там, но Остроумов упросил этого не делать.

– Ну что там смотреть? Просто челнок, а корабля не увидать. Никакой разницы с тем же автожиром.

За завтраком, приготовленным с очаровательной любовью к каждой мелочи, Остроумов много говорил, снова стараясь и заинтересовать всех Сиренеей, и успокоить, сравнивая ее постоянно с Марсом, который называл бурлящим болотом. Он сам себе в этих сравнениях противоречил, поскольку ранее так же старался убедить всех в безобидности Марса. Анна Константиновна видела это ясно.

Она в какой-то мере знала действительное положение на Марсе, хотя нарочно удерживала себя от известного человеческого соблазна почитать всякие известия. Теперь ей хотелось верить словам мужа и вместе с ним радоваться, что вместо Марса будет Сиренея, что так лучше для семьи, безопаснее. Вместе с тем сохранялся в ней панический страх перед расстоянием, по поводу которого она даже обращалась один раз к доктору, чтобы исключить лексееву беду[7]. Она знала, что до вечерней службы, а может быть, и до известия о благополучном прибытии мужа к месту его интересов ей никак не избежать постоянного действия этого страха, но она, по крайней мере, твердо решила не добавлять волнений другим.

Остроумов был так энергичен за завтраком, что не заметил хода времени и даже забыл глядеть на часы, так что его камердинер Герасим подошел напомнить. Купец поднялся наверх, чтобы умыться и одеться. Багаж давно уже был на «Ласточке», и вещи не требовали внимания – порядок, которым гордился Остроумов. Объятия дочерей и супруги и их теплые пожелания отдавались внутри щемящим теплом. При этом купец так позабылся в чувствах, что не смог бы припомнить, что ему было сказано, но не было в том беды или вины его – он слушал сердцем.

Отъезжая, купец все смотрел и смотрел в сторону, где скрылся дом. От неудобной позы заболела шея, и это возвратило его в материальный мир. Остроумов обхватил шею своей широкой ладонью, чуть помял ее, приговаривая вслух: «Ну, батенька, ты еще сам себе сложностей наделай! Соберись, в тебя верят!»

В шестом часу, стоя возле окон галереи на втором этаже, Анна Константиновна услыхала звук сообщения и открыла машинку. «Аннушка, все у нас хорошо, все проверено, скоро уже отправляемся. Не грустите. Вы моя сила и мое главное богатство!» – прочла она и, растерявшись противоположно своим годам, стала смотреть на чистое московское небо, не в силах сделать шагу.

Через несколько минут показалась на небе вспышка. «Должно быть, искривитель», – подумала она и стала шептать слова молитвы.