Через трое суток, в первый день июля, Остроумов приехал с ответным визитом к Ермакову.

Капитан день ото дня все больше погружался в дела, связанные с осенней экспедицией, и пребывал в приподнятом настроении. Ему хотелось вновь быть на корабле, в мире, к которому он привык, и среди людей, которых понимал.

– Ну как, решил на Сиренею махнуть? – спросил Ермаков, когда друзья разместились в креслах, ожидая автомат с кофейным прибором.

– Да вот, получил вчера бумаги.

Остроумов усмехнулся, как будто удивляясь собственной смелости.

– Уже? Быстро они!

– Я сам не ожидал! Лично ездил в третий департамент, боялся, что начнется волокита. Ан нет! Старший распорядитель говорит, что теперь это государственный приоритет.

– А в каких границах утвердили, покажешь?

Купец протянул Ермакову кожаную папку.

– Все по карте, которую ты прислал. Горки под разработку, на полвека с продлением, имение рядом. Я, конечно, с запасом махнул – вдруг подорожает…

– Ну да, ну да, это может быть, – кивнул Ермаков, рассматривая карту мест, открытых его экспедицией, и погружаясь в воспоминания.

Автомат принес кофе, и аромат его наполнил комнату. Остроумову почудились в нем нотки цедры.

– На этот раз из Бразилии?

– Да, бразильский, – удивленно покачал головой капитан. – Земного захотелось. Ты, конечно, мастер так мастер! Как можно различать его по запаху?

– А, – махнул рукой Остроумов, – есть мастера получше моего.

– Ну уж, ну уж!.. Итак, вернемся к нашей Сиренее…

Капитан прищурился, рассматривая надписи на карте.

– Там еще власти не назначены. Все медленно делается, потому что людей катастрофически не хватает. Но насчет Сиренеи я тебе скажу так: будут спешить насколько возможно – все-таки планета не рядовая. Где ты еще найдешь такую, где человеку с самого начала хорошо? Вся словно сад, и нет на ней никакой пакости. Ну разве что змейки и мотыльки всякие, да и те безвредные. Это, Володя, большая редкость. Значится, так. Здесь стоит лагерь Географического общества. Впрочем, по плану они летят на север, и ты их не застанешь на месте. А по этой речке – казацкое поселение. Я только на днях узнал, когда в порту с ними пересекся. Вот до самого устья, – он отогнул вторую половину карты и провел пальцем в сторону большого озера, – у них императорская грамота. Атаман – Седов, серьезный человек. – Ермаков пригладил бороду. – В Дальнекузнецке был.

– Так это меняет дело! Господи, Ваня, это сильно меняет дело!

– Ты про Анну Константиновну?

– Ну да! Я-то готовился к тому, что один только пост от вашего корпуса и я со своими автоматами буду первопроходцем! Вроде смело, а как-то, знаешь, внутри сомнения…

– Удивительный ты человек, Володя! Я, конечно, думал, что тебя заинтересует, но там пока ни города, ни порта, один искривитель в небе болтается да наша башенка стоит одиноко. А ты вон как взялся! Так хороша эта вода?

– Хороша.

Остроумов отхлебнул кофе и одобрительно кивнул Ермакову, оценив вкус напитка.

– Да дело не только в воде. Твой подарок – последняя моя надежда.

– Что значит «последняя»?

– Дело мое с потерей Марса разваливается. Мы стараемся – видит бог, мы стараемся! – но конкуренция нынче жестокая, за хорошее сырье идет борьба. Реклама стала дорогой, и транспорт подорожал. – Купец вздохнул. – А товар остался только простецкий, дешевый. И ведь только открыл я свои лавки на Стру́ве и Андромеде!

– Все так плохо? Ты вроде был по-боевому настроен…

Остроумов молча развел руками, показывая, что обстоятельства сильнее человека. Ермаков помешал кофе серебряной ложечкой.

– Ежели я лишнее спрашиваю, поправь… Сколько ты на Сиренею капитала отвел?

– Все.

Ермаков повернулся к другу и удивленно поднял брови.

– Все?

– Что имел свободного и сбережения, все вложено. Да ты сам посуди: какой толк вполсилы-то идти, время терять? И потом знаешь, сколько корабль стоит?

Остроумов посмотрел на Ермакова с надеждой. Он словно оправдывался за свое решение, ждал поддержки, но боялся осуждения.

– Ты все-таки купил корабль, – улыбнулся Ермаков. – Ты всегда мечтал о своем корабле.

– Мечтал с детства. Но окупится он только в одном случае: если на нем постоянно возить много хорошего товара.

* * *

Купец затягивал разговор с женой. Он стал говорить ей понемногу, что подумывает как-то менять, а может быть, расширять свое производство, но от Анны Константиновны не могло скрыться движение, в которое пришло дело супруга, и это движение не было похоже на прежнее ведение дел. Приказчики торопились в его кабинет с утра до вечера. Среди гостей Анна Константиновна узнала страховщика Быстринского, с супругой которого познакомилась на одном из приемов. Она хорошо запомнила, что Быстринский занимается дальними космическими перевозками.

«Вместо того чтобы гадать, подозревать, то есть совершать дурное в своей голове, лучше пойти и поговорить», – решила Анна Константиновна и, дождавшись удобного случая, спросила супруга за вечерним чаем:

– Володя, скажи прямо: ты решил переехать на Марс?

Остроумов, собиравшийся отпить горячего чая, замер с чашкой подле усов и удивленно поднял на нее глаза.

– Марс? Какой Марс?

– Ну как же, все эти приготовления…

– Аня, – начал он, поставив чашку обратно на блюдце, – никакого Марса не будет, и дом наш здесь. С чего ты взяла про Марс?

– Ты все говорил, как важен Марс и что нужно неудачу обернуть в свою пользу. А тут еще Ямщиковы, Мария Григорьевна с мужем, усадьбу купили на Марсе. Правда, для оздоровления – ты знаешь, она все спину лечит.

– Ямщиковы – да, слышал от него.

Остроумов, сбитый с приготовленных фраз, гадал, как помягче сказать дальнейшее.

– Я знаю, ты боишься космоса…

– Я не боюсь космоса, я боюсь за людей в космосе. И в первую очередь за тебя, Володя, – сказала она, глядя прямо на него.

– Да-да, я понимаю. Мне надо только организовать все. Я построю там заводик. Жить, конечно, буду на Земле, но иногда буду туда заглядывать. Все как на Марсе и даже лучше, чем на Марсе.

– Где?

– Планета называется Сиренея. Это райское…

– О боже!

– Аня, ну что такое? Это то же, что и Марс!

– Марс виден в подзорную трубу! А эта планета… Я помню ее. Туда летал Ермаков. Это безумно, безумно далеко. Володя! Я как представлю эти расстояния, мне становится дурно, кружится голова от страха!

– Ну погоди, давай я расскажу. Там уже искривитель поставили, и лететь всего десять с половиной часов. Райское место, никаких тебе опасностей. Имение рядом с казачьим поселением. Уж лучше некуда!

Анна Константиновна достала платок, протерла заблестевшие от неожиданных новостей глаза.

– Недавно только открыли ее. Откуда там поселение?

– Ну это казаки, – замялся купец, – у них «скоро да споро», так ведь говорят. Не хмурься ты, ей-богу! Все новые планеты в приоритете у самого государя. Послушай, разве плохо? Имение посреди холмов и лесов распрекрасных, все в цветах…

– Так такое можно было бы на Кавказе купить.

Анна Константиновна убрала платок и стала расправлять край ажурной салфетки, на которой стояло блюдце с чашкой. Так делала она обычно, чтобы унять волнение, даже если салфетка была ровная и размещалась геометрически безупречно.

– Да ведь это такой шанс! Ты понимаешь, что может не быть его больше? Мне очень повезло, нам очень повезло! Представь, что лет через десять эта планета станет самой желанной для очень многих.

Анна Константиновна вздохнула глубоко и неровно, словно хотела вздох удержать, но не смогла или передумала.

– Жарко там? Тебе плохо на жаре…

– Нет, наоборот, прохладно. Зима мягкая.

– А гравитация?

– Чуть поменьше земной. Буду весить как в молодости! – неловко улыбнулся Остроумов.

– Ох, Володя, боязно! Как же боязно! Ну разве мы не можем все делать на Земле? Ты хотел расширять… не помню какую… ты говорил зимой… Господи, зачем эти планеты вообще нужно открывать…

– Анюта, верь мне, прошу!

Он потянулся через стол, взял супругу за руки и посмотрел в ее глубокие карие глаза. Так они сидели некоторое время молча. Затем на машинке купца заиграла мелодия звонка, он поднялся, прошел к дверям, остановился, повернулся, посмотрел виновато. Анна Константиновна покачала головой и махнула мужу рукой, как бы смиряясь, но не одобряя.

* * *

Через два дня во время обеда купец объявил семье о своем отлете. Дочери услышали известие впервые. Анна Константиновна попросила мужа, чтобы он сам им объявил обо всем, и Остроумов сказал, что так и собирался сделать и хотел только дождаться ясности насчет даты.

– Оленька, Слава, я хочу, чтобы вы не сомневались в том, что делается все ради вас, ради всех нас, для семьи…

Ольга с интересом следила за реакцией сестры и матери, нарочно стараясь не думать о собственном отношении. Когда отец стал часто летать на Марс, ей казалось это удобным: родители были заняты своим, родительским, и она получила больше свободы. После она увлеклась Радиным, и все остальное либо этому увлечению противостояло, либо существовало где-то в другом мире, непонятном и неинтересном. И вот теперь, услышав новость, Ольга с удивлением обнаружила, что боится за отца, за мать, если с отцом что-нибудь случится, и за себя, так как она зависит от родителей и весь ее мир и привычная ей жизнь зависят от них. Эти мысли она пыталась заместить в себе наблюдением за другими – такой способ вычитала она в романе.

Ярослава, напротив, не скрывая грусти, смотрела на отца.

– Двадцать второго… Через две недели…

Остроумов виновато пожал плечами, как бы показывая, что не только от него зависят даты. Ярослава задумалась, затем вдруг спросила:

– Можно мне полететь с тобой?

Купец удивленно посмотрел на дочь.

– Славушка, но как же Оля и мама? И мне разве это уменьшит волнение?

– Прости. Это так глупо…

Ярослава передвинула высокий фужер со столовой водой, будто загораживаясь им.

– А Дмитрий Алексеевич тоже летит?

– Волховский? Зачем? Нет, у него совсем другие занятия. У нас купеческое, а он на флоте, – ответил Остроумов.

Он живо представил, каким стало бы его предприятие с Волховским и Ермаковым, и на минуту замечтался.

Ольгу задело упоминание Волховского сестрой. Ярослава, по-видимому, общалась с Дмитрием не так близко, по крайней мере, она ничего не знала о его планах. С другой стороны, то преимущество, которое давали старшей сестре прочитанные книги о космосе и вообще ее интерес к космоплаванию, ощущалось все более важным, но, как это нередко бывает с младшими, догонять сестру в чем-либо (и уж тем более в знаниях) Ольге было противно. Собирать информацию в междусети, ходить в библиотеки или музеи с тем, чтобы получить общую с Дмитрием линию для разговора, которую уже имела ее сестра, – эти желания означали безоговорочное поражение и отбрасывались.

Ярослава, пришедшая в возбуждение от того, что дальний космос становится теперь ближе к семье, не могла скрыть своего интереса.

– А на каком корабле ты летишь? Откуда? Из Домодедова?

– Нет, из Шереметьева. А полечу я на нашем корабле.

– На нашем?!

Ярослава подалась вперед, думая, что это шутка, розыгрыш, хотя у отца не было обыкновения так шутить.

– Да! – подтвердил купец, радостно блеснув глазами и тут же смутившись этого и виновато посмотрев на Анну Константиновну, которая при всем своем волнении не смогла не умилиться его детской непосредственности в такие минуты. – Купцу первой-то гильдии можно им обзавестись? Ведь так неловко выходило всегда отправлять товары с другими, – стал оправдываться он. – Давайте я вам покажу. Небольшой кораблик, не новый. Уж конечно, без своего искривителя, но все же.

Ярослава, приблизив фотографию на экране машинки, рассматривала корабль, который действительно выглядел не слишком современно, зато построен был изначально как торговое судно.

– «Ласточка»… Какая прелесть! Папа, ты должен обещать мне, что я тоже полетаю на нем! Хотя бы вокруг Луны!

Остроумов умолчал о том, чего стоило ему это приобретение и с какими целями было оно сделано. Для покупки корабля, оборудования и материалов ему пришлось снять даже те деньги, которые он определил неприкосновенными. Но не пойти на этот риск он не мог. Сверяя бумаги у своего консультанта после марсианских событий, Остроумов явственно увидел, что дела его становятся убыточными и он либо превратится постепенно в местного лавочника, вынимающего капитал на семейные расходы, которые все росли и сокращения которых он не мог допустить, это была его клятва самому себе, либо рискнет зарубиться (в добром смысле этого слова) со всеми своими конкурентами и создать наконец себе то имя, принадлежностью к которому смогут гордиться его дети и внуки.