– Дмитрий Алексеевич, если вы не заняты…

Офицер повернулся к Остроумову и Ермакову, и те одобрительно кивнули.

Дмитрий и Ольга спустились в Большую залу, где стоял рояль. По стечению обстоятельств здесь никого не было, но не было и тишины. Из библиотеки доносились голоса и громкий смех, за дверями направо, в комнате, которая выполняла раньше роль классной для сестер, а после приютила уже не вмещающиеся в библиотеку книги и заодно электрофон с коллекцией дисков, шла оживленная беседа. Издалека донесся детский плач, но он тут же затих. Через сад, на который выходили окна залы, прошел автомат со стопкой плоских металлических коробок, в каких доставляют продукты. Вечерело.

– Ваше платье действительно белеет, – заметил офицер больше для того, чтобы просто сказать хоть что-нибудь.

– Потрясающий эффект! Я в него теперь влюблена, хотя в свете солюкрас не слишком жалуют.

– Этот материал изобрели для маскировки.

– Для военной? Я не знала.

– Это было давно.

– То есть у вас есть костюмы из солюкраса?

– Я из Корпуса, нам это не требуется.

Ольга хотела что-то добавить или спросить про службу, чтобы сделать разговор более живым, а фразы – не такими пугающе короткими, но ей, владевшей вполне искусством общения, было ясно, что темы этой она не знает и, показывая свое незнание, рискует если не задеть или обидеть, то, во всяком случае, произвести эффект, противоположный задуманному.

– Вы не будете возражать, если я сыграю вам кое-что? Что-то немного странное…

– С удовольствием. Хотя я не слишком хорошо разбираюсь в музыке.

Ольга села за рояль. Рядом с инструментом, молчаливо возвышавшим над ними свою могучую крышку, она выглядела словно меньше, миниатюрнее. Дмитрий вспомнил, как нес Ольгу по ступеням черного хода и она казалась ему легкой, почти невесомой.

Он до сих пор не знал и не пробовал узнать отношение Ольги к произошедшему тогда в переулке. Он боялся, что ярость, которая вырвалась из него зверем в ту злополучную ночь и которая только одна и смогла спасти девушку от неизвестно какой беды, сделает их общение невозможным, а насчет старшей дочери он был в этом даже уверен: Ярослава казалась ему человеком, отрицающим всякое насилие.

Получив от Остроумовых приглашение, Волховский собирался по причине названных переживаний отказаться, но все же приехал. Он совсем не знал Ольгу – легко было найти в ее речи подтверждение своих тревог. Вместе с тем, если бы она не желала его компании, она не позвала бы его сейчас спуститься вместе к роялю…

Размышления офицера прервали первые ноты мелодии. Спокойная, простая лирическая тема постепенно разворачивалась в сложную ткань замысловатой полифонии. Руки девушки легко справлялись с пассажами, Ольга играла быстро, точно, и трудно было поверить, что в этих руках сокрыты такая сила и такая скорость. На звуки музыки подошли гости, они остановились в дверях, зачарованно слушая исполнение. Ольга взяла финальную ноту, руки ее замерли над клавиатурой. Все зааплодировали, и Дмитрий тоже машинально начал хлопать, чувствуя себя неуютно оттого, что он один рядом с инструментом, а остальные поодаль.

– Как вам? – спросила Ольга, положив руки на колени, повернувшись и взглянув на него снизу вверх (она знала, что хорошо выглядит в таком положении).

– Великолепно!

Дмитрий смотрел на Ольгу и пытался понять, что хотела она выразить своей игрой, зачем играла ему.

Их окружили. Ольга встала и машинально принялась отвечать на комплименты.

– Вам непременно надо выступать! – кивал седой головой Трофим Аркадьевич, приходящийся Ольге великим дядей[6]. – А вы не думали насчет консерватории?

Отец Ольги что-то шепнул ему, и они отошли. Близнецы, спросив разрешения Анны Константиновны, стали пробовать тоже играть, чрезвычайно неумело.

Ярослава смотрела игру Ольги от начала до конца через окна, выходящие в сад. За весь день ей так и не выдалась возможность пообщаться с Дмитрием, а сама она навязываться не умела и не желала. Теперь она видела его наедине с сестрой. Ярославе захотелось войти и увести Волховского. Она даже представила, как поднимается, берется за латунные ручки, распахивает двери, проходит по прямой к офицеру в белом мундире и говорит: «Вы не заняты? Я хотела вам кое-что показать». Она придумала, что показала бы: новую книгу о первых звездных экспедициях с заказным переплетом и автографом, ее большое сокровище теперь. «Какая это была бы наглость…» – думала девушка, неожиданно обнаруживая для себя в слове «наглость» помимо дурного еще и таинственный, тревожащий смысл, способ выражения чувства.

Мысли оставались мыслями, и Ярослава продолжала стоять и смотреть, как в залу входят гости. Сзади подбежала дочь Игоря Васильевича.

– Я-ро-сла-ва! Пойдем играть!

– Да-да, Анюта, пойдем, – ответила девушка.

Идя в сторону левого крыла, она обернулась и снова посмотрела в окна, ожидая, что Дмитрий заметит ее и взгляды их встретятся, как бывает в романах. Этого не случилось. Ей вспомнились слова отца: «Характер и навык живого общения образуются только в обществе, уединение с книгами никак не может их дать». Ярослава вдруг почувствовала, что теперь желает иметь этот навык, которого в избытке у сестры. Ей стало страшно. Вдруг уже поздно, ей никогда не догнать Ольгу и она, не искавшая никогда такого навыка, от нехватки его потеряет что-то очень важное?

Возможность поговорить с Дмитрием наедине ей все же представилась. Офицер сам нашел Ярославу в китайской комнате.

Они стояли у окна. Смеркалось. Коробочки светильников, свисающие с потолка по углам, наполняли комнату теплым светом, оживляли искрящихся на боках высоких ваз драконов.

– Я все боялся подойти. Я думал, что вы избегаете меня, – произнес Волховский.

– Вовсе нет. Почему вы так решили?

Офицер замялся, подбирая слова и раздумывая, стоит ли продолжать.

– Я убил человека, – сказал Дмитрий прямо.

Голос его был спокоен.

– Но вы защищали Ольгу. Вас оправдали. Разве есть причина переживать теперь?

– Если бы я не переживал, что такое был бы я?

Он взглянул на Ярославу, но сразу отвел взгляд.

– Не знаю, слышали вы или нет… У меня не сохранилось о тех мгновениях никаких воспоминаний. Вы уверяете меня, что все в порядке, и все вокруг благодарят меня. Но я не могу принять эти слова.

– Не понимаю почему.

Ярослава смотрела на Дмитрия без обычного смущения. Она чувствовала, что ему требуется поддержка. Может быть, он даже ищет помощи, не в силах самостоятельно преодолеть свои сомнения.

– Я думаю, вы действительно герой. Когда я написала вам, что боюсь, я боялась за вас. Боялась, что вас осудят. Я чувствовала себя виноватой. А сейчас не чувствую, потому что поняла: если бы мы не сделали все так, как сделали, случилась бы беда.

– Вы мне писали?

– Да, и надеялась на ответ.

– Но я не получал вашего письма, только то, что на словах передал мне Владимир Ростиславович.

Ярослава почувствовала, что щеки ее разгораются румянцем смущения, непонятного и неуместного.

– Как же это могло произойти? Боже мой! Мне и стыдно, и страшно теперь!

– Если вы отправляли почтой…

– Да, почтой! На специальный адрес!

– Могло просто затеряться. Такое бывало не единожды.

– Вы думаете?.. Не читайте, если оно все-таки до вас доберется.

– Почему?

– Не вскрывайте даже конверт. Обещаете?

– Обещаю. Но все же…

– Это не потому, что я стала думать иначе. Просто в некоторых моментах это очень эмоциональное и наивное письмо, и вам могло бы показаться, что я плохо вас понимаю.

– Не волнуйтесь об этом. Я сделаю, как вы просите, но невозможно поверить, чтобы ваши слова показались мне наивными.

Ярослава улыбнулась, хотя, услышав ответ Дмитрия, она почувствовала не облегчение, а только разочарование. Ей тут же стало жаль своего письма, и его строки, кстати вспыхнувшие в памяти, стали, напротив, казаться удачными и нужными – чем-то, что требовалось сообщить Дмитрию, но что решительно невозможно было сказать ему лично.

Они хотели сесть и продолжить разговор, но в комнату вошла крестная Ярославы, Алла Федотовна, в сопровождении своего сына Виктора. Алла Федотовна, знакомая, кажется, со всей купеческой Москвой, известна была в первую очередь как поборница траволечения. Только что она вышла из большой гостиной, где полчаса рассказывала Ольге о том, какие той следует пить отвары, в какое время и даже где должна быть собрана та или иная трава.

– Зверобой собирают ночью. Но теперь никто его не собирает ночью, а после говорят, что нет никакого действия. Видите – у людей нет логики! Хоть бы книги почитали! Я, кстати, захватила одну хорошую, я вам оставлю. Непременно прочтите, моя милая. Человек устроен изначально так, что сам себя может от всего излечивать.

Теперь, увидев Ярославу и Дмитрия и отчего-то посчитав их парой, Алла Федотовна направилась к ним.

– Мои дорогие, вы уж меня простите, что так я к вам, посреди вашей прекрасной тихой беседы…

Она жестом велела сыну поднести из угла стул, что тот с готовностью исполнил и встал позади.

– Да вы садитесь, садитесь! Как у вас сегодня все в тон: белое, и черное, и золотое! Слава такой красивой девушкой выросла, прямо радуется моя душа! Нет, она и ребенком была чудо. Вы видели ее фотографии?

– Пока не имел счастья, – потерянно ответил Дмитрий, взглянув на Ярославу.

– У нее много фотографий. А Ольга не любила фотографироваться… О чем я хотела…

Она уставилась на изящную фигурку совы, вырезанную из темного дерева. Лицо Аллы Федотовны тоже напоминало чертами сову: плоское, с большими глазами, которые морщины делали еще крупнее и заметнее.

– Ах да! Я хотела порекомендовать вам один сбор. Знаете, который молодым – да, именно молодым – приносит большую радость.

Она широко улыбнулась, довольная смущением, которое вызвали ее слова.

* * *

Гости стали разъезжаться к полуночи, поскольку в те времена уже считалось невежливым задерживаться после полуночи, если заранее не было указано в приглашении «на вечер-ночь». Тут случилось то, чего и Ольга, и Ярослава хотели бы избежать: провожать Волховского они подошли одновременно.

Надо сказать, что с юности сестры мало играли друг с другом и, взрослея, старательно избегали делать что-либо вместе, разве что это было дело семейное, включавшее родителей. У Ольги, приглашавшей сегодня, была обязанность попрощаться с каждым гостем, чем она и воспользовалась, тотчас шагнув вперед и не оставив сестре возможности заговорить первой.

– Позвольте попрощаться, – произнес Дмитрий, поклонившись. – Было очень приятно вас увидеть.

– Благодарю вас. Надеюсь, что скоро мы сможем встретиться вновь.

Ярослава стояла и думала, что этими словами Ольга как будто отняла у нее возможность сказать Дмитрию про следующую встречу, так как повторяться было глупо.

Офицер повернулся к ней.

– До свидания.

– До свидания! – ответила она, ничего не прибавив и радуясь, что Дмитрий выбрал именно эти слова.

Она полночи проговорила с Анфисой, пересказывая горничной-автомату все, что случилось за день: свои мысли, переживания и надежды. Это было похоже на дневник, который писался исчезающими чернилами.