В просторной передней не стихали смех и говор. Остроумов, суетясь не по годам, успевал здороваться с каждым, обниматься, целоваться, говорить небанальные слова насчет туалетов и что-нибудь еще приятное о городе или погоде, которая к середине дня избавилась наконец от хмурой мороси. В его речах порой мелькали тени личных переживаний, но они оставались незамеченными ни произносившим их, ни слушающими.

– Как великолепно собраться вместе! – говорил Остроумов и тут же прибавлял: – В такое-то время!

Сестра Анны Константиновны Елизавета прибыла с детьми и мужем. Старший сын ее, Игорь, сам уже обзавелся семьей и поэтому держался в стороне, ходил важно и с интересом рассматривал дом, картины на стенах, статуи по сторонам лестницы и, обращаясь к супруге, говорил фразы вроде «посмотри, как хорошо» или «какое интересное решение». Жена его, широкая, невысокая, нескладная женщина с рыжими волосами и низкими, кажущимися хмурыми бровями, занята была детьми, мальчиком пяти лет и девочкой семи, и совсем не слушала возбужденного строительными «прожектами» мужа.

Младшие два ребенка Елизаветы Константиновны, близнецы Сергей и Наталья, тут же были переданы Анной Константиновной в руки Ольги и отправлены в гостиную. Зная их жизнелюбивый характер, веселый нрав, а также умение нравиться всем и дружить со всеми, мать считала их лучшей компанией для дочери, во всяком случае такой, которая не станет припоминать ее характер времен взросления.

Приехал крестный Остроумова, Павел Синицын, тверской помещик семидесяти четырех лет, владевший сотней автоматов, занятых по большей части на полях и слывший человеком спокойным, добрым, умеющим дать хороший совет. Его многолетняя дружба с отцом Остроумова, Ростиславом Юрьевичем, вместе с трагической кончиной последнего сделала крестного тем единственным лицом, советам которого Остроумов готов был следовать как отцовским. Купец поспешил встретить его, проводил вместе с автоматом-лакеем в гостиную, и там уже они разговорились.

Принимая гостей в своем доме, купец суетился больше обычного, говорил торопливо и с некоторой театральностью и в глазах человека, хорошо его знавшего, выглядел неестественно. Раньше Ольга смеялась про себя над этими отцовскими «приступами гостеприимства», однако сейчас она сама улыбалась, тоже говорила разные милые пустяки, которые удивительно хорошо у нее получались, отвечала на комплименты и старалась не думать о том, как смотрят сейчас на нее тетки, дядьки и двоюродные братья и сестры, привыкшие видеть Ольгу «странным подростком», колючей дикой розой, а чаще вовсе не имевшие счастья ее видеть.

Ольга ждала появления Дмитрия с уверенностью, что офицер явится точно в назначенный час. Однако его все не было, и становилось тревожно, приедет ли он вообще. Спросить Ольга не решалась.

Один раз она пересеклась с сестрой возле парадного. Та выглядела так, будто тоже ждет кого-то, и легко было предположить, что ждут они одного человека. Ярослава, смутившись, удалилась и в передней больше не появлялась.

Волховский опоздал, но не по своей вине, а в силу глупого происшествия на дороге. Он сообщил телеграммой, что несколько задерживается и что Ермаков также с ним, однако Ольге это известие передано не было. К моменту появления Дмитрия она уже слушала в гостиной рассказ близнецов о деревенской жизни, о случае с бычком, снесшим калитку и бегавшим с ней на шее, затем о полете на Андромеду и о каких-то медузах, которых теперь модно держать дома в стеклянной сфере. Сергею и Наталье было по двадцать два года, говорили они с таким энтузиазмом и о таких пустяках, что казались младше Ольги. Оба были белокурые, с чуть вьющимися волосами, одинаково веселые и открытые – непонятные для Ольги посланцы другого мира, в котором братья и сестры вот так могут дружить и им вот так интересно и хорошо вместе.

К ним незаметно подошел Антип, домовой автомат, по случаю наряженный лакеем. В его обязанности входило принимать у гостей цветы, показывать их Ольге и присоединять к строю других букетов, выставленных в Большой зале.

– От его высокоблагородия Ивана Игоревича Ермакова и его благородия Дмитрия Алексеевича Волховского, – произнес автомат.

Ольга бросила взгляд на часы, извинилась и почти выбежала в переднюю – Дмитрий уже был там. Отец, Ермаков и Волховский стояли втроем у дверей. Отец тихо и много говорил, Дмитрий молча слушал. Он заметил Ольгу, появившуюся в прихожей, но не перевел взгляд на нее. Только после того, как купец закончил, сжал и потряс его руку и, не успокоившись этим, крепко обнял, Волховский поклонился имениннице.

– Ольга Владимировна, примите мои искренние поздравления!

– Благодарю. Но, право, это я кланяться должна, а не вы. Я очень рада, что вы приехали, несмотря на все трудности.

Возникла пауза. Дмитрий не мог понять настроение Ольги. Он плохо знал ее, а речь девушки в минуту волнения сама собой приобретала черты, свойственные мрачникам, от нее веяло книжной тревогой.

– У вас прекрасное платье. Если не ошибаюсь, это солюкрас?

Солюкрасом называли искусственный шелк, нити которого обладают способностью менять свой цвет. Платье Ольги в греческом стиле на одно плечо было сшито на заказ и доставлено с Порт-Арктура, где производилась эта чудесная материя. Цвет его спадал градиентом от сизого на груди до глубокого сиренево-синего у ног.

– Благодарю вас. Да, вы правы, это солюкрас. Я настроила его так, чтобы цвет понемногу пропадал и к ночи все стало совершенно белым… если вы не возражаете.

– Разве у меня есть право возражать?

Оба чувствовали себя неловко, и фразы были неловкими. В глазах Дмитрия читались неуверенность и желание что-то прояснить.

– Пойдемте в гостиную? Я покажу вам электрическую птицу…

* * *

Позвали к столу.

Ольга старалась играть свою роль, старалась искренне, однако то восприятие мира, которому исполнилось уже пять или шесть лет, было значительно сильнее родившегося только в конце этого мая желания (или, лучше сказать, желания поиска) гармонии между собственной душой, обществом и Богом. Если это желание или поиск представляли форму раскаяния, то противоположное следовало назначить причиной, источником и грехом, но слишком многое в Ольге противилось такому определению, отводя на роль греха не свои взгляды вообще, а только слепое поклонение Евгению Радину.

Череда одинаковых, известных каждому в ее возрасте вопросов, помноженная на утомление и праздничную несвободу, снова превращала гостей в какое-то единое существо, которое насыщалось одновременно едой и ее, Ольги, эмоциями; которое требовало от нее быть такой, какой этому существу угодно. Ольга продолжала улыбаться, отвечать деликатно, и никуда не исчезла ее жалость к родителям и благодарность к ним, но и прежняя Ольга не исчезла.

Ее сестра задала Дмитрию вопрос о космических путешествиях. Дмитрий стал отвечать, и громадное, скалящееся улыбками существо из соединившихся гостей внимательно его слушало. Это же существо не слушало ответы Ольги, а начинало хлопать в ладоши и восклицать, не давая даже закончить фразу. Вопрос Ярославы был и удобен, и приятен офицеру, а в его ответе прозвучали вещи, понятные сестре и непонятные Ольге. Это напомнило ей о тех моментах, когда она говорила с Евгением об искусстве и с радостью осознавала, что другие (например, ее сестра) никогда не поймут этот разговор.

Она с трудом дождалась, когда кто-то, кому это положено по праву старшинства, покажет, что первый стол окончен и можно отойти, чтобы развлечься. Через лестницу для прислуги Ольга поднялась на второй этаж, прошла в галерею и встала у окна, понимая, что прятаться нельзя и сейчас же нужно будет спуститься, но все откладывала возвращение.

* * *

После первого стола Остроумов пребывал в приподнятом настроении.

– Вот так, Федя, – объяснял он своему двоюродному дяде Федору Коровину. – Бывает, что жизнь кажется расстроенным роялем. Смотришь под крышку, смотришь на свои руки и думаешь, что будет он звучать хуже и хуже, а настраивать его ты не умеешь и даже не знаешь, с чего начать. Но если веришь, если стараешься в делах, тебе доступных, то рояль этот настроится сам!

– Володя, сами настраиваются только электрические, как наши автоматы. А мы больше похожи на классический, что называется, древний инструмент. Люди – существа нежные. Им в настройке помощь медицины нужна.

– Да я не про здоровье, ну право!

Федор был сыном Игната Коровина, известного в империи композитора, который в силу великого возраста своего дома не покидал. Но Ольгу любил, нянчил в детстве, учил музыке, а сегодня прислал красочную визитку с ангелом, хотя были не именины, и большой ящик из красного дерева с подарком, впоследствии оказалось, что это lira rotata, то есть колесная лира. Младший Коровин в жизни также весьма преуспел, но уже как аптекарь, и Остроумов это очень ценил. Годами они были почти равны.

– Жаль, что моя Ольга не пойдет никак в музыку. Мне на днях подумалось, что музыка бы ей помогла.

– Ну, скажем, отец считает, что у нее большой талант. Любое искусство делает человека лучше.

– Кроме стихов…

– О чем это ты?

– Да так, неважно… С музыкой в чем сложность: я дочери не помощник, и даже слушатель из меня никудышный. Она, бывало, сыграет, а я не могу сказать, что сыграно. Маленькой когда была, это ее очень расстраивало… Как думаешь, может, попросить Игнатия Никифоровича как-нибудь поспособствовать? Может быть, в академию ее? Или к хорошему педагогу?

– Он всегда будет рад!

– Ты думаешь? Я ведь не так просить хочу, как просят за нерадивых, чтобы их пристроить, а ради таланта. Ей, правда, уже девятнадцать, но и что же? В истории полно было поздних гениев.

– Приезжай в любое время, тебе-то все рады!

– Ну спасибо!.. Пойдем, я тебя с Дмитрием Волховским познакомлю. Это во-о-от такой человечище, помяни мое слово!

Купец подозвал автомат.

– Будь другом, узнай, где сейчас Дмитрий Алексеевич.

Автомат замер на секунду в неудобной позе, склонив голову к плечу, затем снова «оттаял».

– Его благородие в библиотеке. Играют в жемчуг[5].

– Ах да, на флоте обожают жемчуг. Должно быть, крестник его усадил за доску… Ну, идем скорее.

* * *

Играли действительно Дмитрий и Павел Юрьевич. С диванов за партией наблюдали Анна Константиновна, ее сестра и старший племянник. В библиотеке также был и Ермаков. Словно секундант на дуэли, он стоял над столом и внимательно смотрел партию. По выражению лица капитана можно было предположить, что дела у его помощника-офицера идут неважно.

– Как удивительно! Дамы тоже любят жемчуг? – произнес Остроумов негромко, чтобы не помешать играющим.

– Отчего же удивительно? – отозвалась Елизавета Константиновна.

Она держала в руках бордовый веер с золотыми птицами.

Остроумов и Коровин также расположились на весьма удобных диванах, стоящих углом и окруженных поворотными книжными полками.

– А я думал, это мужская забава. Вы, значит, играете?

– О нет, играть – нет. Это же не полезно для нервов и пищеварения. Игра пусть будет для мужчин. Но я вам открою один секрет: в дамских журналах стали очень популярны задачи.

– Задачи?

– Да, такие интересные игры для ума. Представьте: картинкой дается положение, и нужно найти ходы, приводящие к выигрышу. Или за столько-то ходов нужно достичь своей фигурой нужного поля. Или провести две фигуры в ворота. Есть много разных видов!

– Вот как? И за отгадку, должно быть, дают хорошие призы?

– Да дело не в призах, боже мой! Вот истинно мужской подход! – Елизавета Константиновна улыбнулась. – Это занятие просветляет мысли, успокаивает.

– И поддерживает голову в тонусе, – прибавила Анна.

– Да-да, врачи очень рекомендуют такие умственные упражнения.

– Ну заинтересовали! Аннушка, после покажешь мне, что это за загадки… Федор Игнатьевич, а ты как на жемчуг смотришь?

– Честно говоря, я даже не умею играть! В нашем доме не играли. Дедушка, бывавший в Европах, рассказывал, что упрощенная донельзя версия нашего жемчуга у них как азартная игра.

– Так и у нас, бывает, играют на деньги, – пожал плечами купец.

– Ну, там-то не на деньги. Там… словом, всякое есть в этих Европах.

Елизавета Константиновна сложила и разложила веер.

– Знаете, что забавно? Про Европы мы говорим с известным оскорблением, но греческий язык у нас в почете. Игорюша в университете его изучает.

– Это вещи разные. Это другая цивилизация, – ответил ей сын с умно-довольным выражением, так как разговор коснулся удобной ему темы. – Эллины, Рим и Виза́нтий – никак не Европы. Да и то, чем была допотопная и докосмическая Европа, еще не островная, а единый, так сказать, участок суши, от наших Европ отличается как день и ночь.

– Так прям и отличается? – усомнился Федор Игнатьевич. – Читал я, что тысячу лет назад уже там жили так же, как теперь. И говорили большей частью на современном европейском языке.

– Тысячу лет назад! А мы говорим о гораздо более древних временах. Язык, если вы имеете в виду марсейский вариант английского языка, общим стал позднее. Впрочем, и сейчас много европейцев говорят на французском или немецком. Я это знаю, я летал на «Остурию».

– Игорюша даже был на «Брюзеле», – сказала Елизавета Константиновна.

– Ну, это просто для осведомления. Для написания дипломной работы. Но экскурсия была прелюбопытная!.. А впрочем, мы ничего почти не видели и все-то нам воспрещалось.

Ермаков, услышав краем уха знакомое название, повел плечами и нахмурился. Для него «Брюзель» был штабом Марсианского содружества, символом врага, который был побежден ценой многих жизней. Капитан, прошедший всю войну и видевший штурм марсейской орбитальной цитадели собственными глазами и знавший хорошо цену победы, не понимал, как же вышло, что «Брюзель» продолжает сверкать в небе Марса, в его бесконечных коридорах и озаренных радужным сиянием игорных залах по-прежнему говорят на чужих языках, а студенты летают (пускай и под присмотром комиссий) на экскурсии.

– Что же, вы торгуете с Европами? – спросила Елизавета Константиновна Остроумова.

Вопрос купцу не понравился, и он, пожав плечами, нашелся только с неопределенным ответом:

– Это часть большого рынка, а мы живем по его законам.

К счастью, разговор этот не получил продолжения.

– Партия! – произнес Ермаков несколько резким тоном.

Фигуры-жемчужины застыли на бело-фиолетовой доске: одна белая, три черных. Дмитрий поднялся, протянул руку победителю.

– Благодарю за партию. Вы отлично играете.

– Просто везение, – отшутился Синицын.

– Какое любопытное положение!

Елизавета Константиновна, пропустившая вместе с остальными зрителями развязку, с интересом смотрела на финальную позицию, проигранную белыми каким-то замысловатым образом. Было заметно, что Дмитрий расстроен поражением, однако реванш (что для жемчуга дело традиционное) просить не стал.

* * *

После второго стола Остроумов прогуливался по галерее с Ермаковым и Волховским. Мимо них пробежали в сопровождении Ярославы внуки Елизаветы Константиновны.

– Любо-дорого! – улыбнулся купец. – Я никогда не сердился, если дети шумели. Знаешь, почему этот шум приятен родителю? – повернулся Остроумов к Ермакову.

– Потому что они здоро́вы! – усмехнулся тот.

– Именно! А тишина, знаешь, пугает. Я вот…

Купец хотел было припомнить больницу, ту тишину, которая так поразила его, когда он сидел у палаты дочери, но он тотчас прогнал эти воспоминания и не позволил им омрачать разговор.

– А кстати, твой подарок!

– Да, как он тебе?

– Ваня, это потрясающе! В двух словах не расскажешь, но ты, кажется, открыл миру такое!..

– Я знал, что ты оценишь! – улыбнулся он. – Мне, правда, хватило ума только сообразить, что оценишь, а уж какой толк с этого, я не ведаю. Может быть толк?

– Смеешься? Я расскажу! Как по-вашему, какие бывают в парфюмерии ароматы? – обратился он к обоим спутникам.

– Ну какие… Сладкие, горькие, – замялся Ермаков, почесав бороду.

Волховский пожал плечами.

– Немного иначе у нас делится: цветочные, фруктовые, древесные, пряные и так далее. И я вам хочу сказать, господа, что никто и никогда не выделял каменные!

– Каменные? – удивленно переспросил Ермаков.

– Если угодно, минеральные. Да, представьте себе, камни могут иметь запах! Я это осознал в полной мере на Кавказе, в соляных пещерах. И потом, все мы знаем, что такое «запах моря» – так ведь в нем изрядно минерального!

– Я припоминаю, что у дальнекузнецких суровитов тоже есть легкий запах, будто зимой по лесу идешь, – добавил Дмитрий. – Даже не знаю, как описать, но все его с зимним лесом сравнивают. Морозный, что ли…

– Точно так, подтверждаю! – кивнул Ермаков.

Остроумов остановился, погладил широкие листья фикуса, наблюдая, как растение, повинуясь своему устройству, медленно закрывает белые бутоны.

– До сих пор эти ноты мы имитировали чем-то, от камней бесконечно далеким, зато удобным для наших дел. Например, меловая нота – марсианский ирис, морская – полиантес. Но это лишь ноты, слабые ноты. И тут я открываю твою склянку… и что я слышу? Сильный, чистый аромат, который я не могу узнать, не могу ни с чем сравнить! Свежесть, какое-то сияние в голове, честное слово! И все, что я могу про него сказать, – его источник произошел от камня! Он не рос! Точнее, рос, но миллионы лет!

Остроумов покачал головой, как будто наслаждаясь воспоминаниями об этом аромате.

– Это вещество течет в пещерах, – подтвердил Ермаков. – Есть тьма пещер, целые катакомбы с такими сиренево-синими камнями повсюду… Кстати, может, и камни имеют какую-то ценность – больно они необычные.

Остроумов задумчиво посмотрел в окно.

– Скажи, Ваня, а что, если попробовать это все добывать?

– На Сиренее? – Ермаков снова потрогал бородку. – Планета к человеку добра, там сразу большой искривитель поставили. Думаю, это возможно… Э-э, да ведь ты уже все продумал!

Он, прищурившись, посмотрел на друга, и Остроумов улыбнулся в ответ чуть виноватой улыбкой.

– Анюте только ни слова. Ты знаешь ее. Космос, другая звезда, другой мир…

– Ни-ни, – сложил руки на груди крестом Ермаков.

Волховский старался слушать разговор с искренним интересом, но свои мысли тяготили его. Он чувствовал себя несколько лишним и при этом не решался отойти.

В этот момент в галерее появилась Ольга.