Ольга стала добрее. Поначалу эта доброта (доброта в широком смысле) казалась тем видом покорности и готовности соглашаться и благодарить, которые развиваются у больных, особенно у тяжело и долго болеющих. Не исключено, что так оно и было. Однако вскоре домашним, в первую очередь Анне Константиновне, эта разительная перемена начала видеться осознанным усилием Ольги, как будто желающей стать для всех кем-то новым.
Ярослава, может быть, меньше других понимала истинные душевные процессы, развивающиеся в Ольге. Ей проще было видеть все с позиции недавнего ребенка и так же недавним ребенком представлять младшую сестру, очевидно провинившуюся, наказанную судьбой и, как это бывает с детьми, теперь разыгрывающую идеальное послушание перед родителями.
Не следует считать, что она не сочувствовала сестре. Желание помочь Ольге в роковую ночь было и сильным, и искренним, и такими же были последующие переживания и опасения за ее жизнь и здоровье. Но в происшествие оказался вовлечен Дмитрий. Молодой офицер тут же образовал будто бы новое измерение в чувствах и мыслях Ярославы и тем невольно отобрал долю душевной эмпатии, которая в другом случае, возможно, всецело досталась бы сестре и родителям.
Анне Константиновне казалось, что пережитое отравление разъединило Ольгу и Радина как-то биологически («телесно», как она говорила), а может быть, и в некоторых дурных идеях. «Как противоядие делается из яда, так, может быть, случилось и у нас?» – думала она.
Эта мысль вызывала у нее следующую тревогу: не вернутся ли к Ольге вместе с полным телесным исцелением и возвращением в Москву прошлые устремления?
В предпоследний день кавказских каникул она увидела дочь плачущей.
– Тебе нехорошо? Что-то болит?
Лицом Анны Константиновны снова завладела тревога, которая только-только начала, казалось, отступать вместе с благоприятными заключениями доктора.
– Нет, мама, со мной все хорошо, – не поворачиваясь, ответила Ольга.
Она сидела, согнувшись за столиком в своей спальне. Волосы ее касались листка чистой белой бумаги, придавленного черно-синим вечным пером, которое Ольга всегда носила с собой. Руки прижимали к животу расшитую подушку. Ветер колыхал занавеси на открытых окнах. Снаружи автомат-садовник подстригал кусты, и резкие звуки закрывающихся механических ножниц, равномерные, словно часовой ход, приносили в маленькую комнату свою долю неясной тревоги.
Анна Константиновна села на кровать позади дочери.
– Оленька, может, позвать доктора? Он говорил, что в такие моменты допускается успокоительное.
– Нет-нет, не надо.
Слезы текли из глаз девушки, падали на бумагу, и она не могла их остановить, а только вздрагивала, слыша тихий звук этого падения.
– Оленька, расскажи. Если что-то тяготит, не держи в себе, расскажи все. Я пойму. Я всегда переживала и переживаю только о твоем счастье, о твоем здоровье.
– Простите, – прошептала Ольга. – Пожалуйста, простите…
Она теперь часто добавляла слово «простите» во множественном числе, и Анна Константиновна от этого терялась и не находила, что сказать. В этом «простите» чувствовалась личная философия, внутренняя борьба человека, который всегда будет для нее ребенком, но который на ее глазах превращался во взрослого, к чему родитель никогда не бывает готов.
– Я прикажу принести чего-нибудь? Чаю? Или того молока с африканским шоколадом?
Ольга мотнула головой и, как видно вспомнив о чем-то, положила на стол подушку, уткнулась в нее лицом и зарыдала, не сдерживая себя.
Она давно приучила всех, что не любит объятий и лишних прикосновений, и мать, не зная, как еще проявить любовь и заботу, сожалея об этом и даже начиная злиться непонятно на кого, прикрыла окно и произнесла:
– Пойду позову доктора…
Возвратившись в Москву, в город, где произошли события, чуть не стоившие ей жизни, и где провела она многие дни в больнице, Ольга, вопреки опасениям, ожила, освободилась от меланхолии и слез. Родня заглядывала к Остроумовым, что называется, для изъявления участия, и Ольга была со всеми добра и нежна, и Анна Константиновна не могла поверить, что это та же самая Ольга, которая убегала от гостей, а когда нельзя было убежать, находила возможность выразить свое отношение ко всему, не прямо, но зачастую жестоко.
На двадцать седьмое июня приходился день рождения Ольги, и впервые за последние несколько лет девушка не противилась празднику и даже охотно стала помогать с приготовлениями.
Здесь уместно оставить пояснение касательно роли этого особенного дня в жизни человека XXIX столетия. В наше время в первую очередь принято собираться на именины, и дню рождения оставлена роль меньшего, тихого праздника, отмечаемого среди самых близких. Однако во времена нашего повествования было иначе. На именины приглашали только крестных родителей, шли обязательно в церковь. Визиты наносить в этот день не было принято, хотя открытки с ликом ангела рассылались повсеместно и даже заказывались порой у художников, чтобы подчеркнуть особое отношение к имениннику. Напротив, день рождения был мирским торжеством, широким и помпезным, праздником семьи не в узком смысле, а семьи как явления, праздником семейности, весьма любимым как раз за отсутствие строгих правил и, по чести сказать, действительно самым свободным во всех отношениях праздником в году каждого человека.
Среди мрачников день рождения не только было не принято отмечать, но даже наоборот, этот день почитался днем траура. В философии мрачников обреченность, эфемерность и априорная бессмысленность телесного существования порождали сонмы странных по меркам далекого от их культуры человека отношений к феноменам окружающего мира. Они полагали важными для человека только даты, связанные с рождением его чувств к чему-либо или кому-либо, и дату смерти как день освобождения, вечным для них было лишь искусство.
В наше время мрачничество кажется темным пережитком давно минувших дней, однако надо помнить, что в ту эпоху, в которую довелось жить нашим героям, мрачники и их философия вовсе не были единым образованием. Существовало огромное количество подчас противоречащих друг другу течений. Мрачничество повсюду делилось на небольшие группы, сильно отличалось на разных планетах, но нелюбовь к дате собственного рождения оставалась единой для всех. Я полагаю, даже плохо знакомому с этим явлением читателю будет понятно, как горьки были для родителей прошлые дни рождения Ольг и как они (особенно мать) радовались теперь возможности восстановить истинный смысл и положенное течение этого чудесного дня.
Этикет требовал разослать приглашения родственникам, ближним и дальним, и в то время, как и сегодня, сие поручалось автоматам, способным повторить один и тот же текст безупречным почерком и к тому же вывести рядом изящные завитки, нарисовать фамильный герб и так далее. Читатель из другого времени может увидеть в этой практике следы неуважения к адресату, однако в действительности такое приглашение позволяло гостю легче отказаться от затруднительного по той или иной причине личного присутствия и отправить обратно с автоматом визитку и, если повод предполагал, подарок. Для того чтобы обозначить особое желание видеть гостя у себя, обыкновенно связывались с ним лично или, используя чудо междусети, отправляли видеописьмо.
Анна Константиновна взяла на себя все заботы о приглашениях, только советуясь с мужем и дочерью по поводу тех, кто родственником Остроумовым не приходился. Ольга нерешительно предложила двух своих московских подруг и после паузы – Ермакова.
– Он ведь ближайший папин товарищ. Будет для них возможность побеседовать, разве это не хорошо?.. И Дмитрия тоже нельзя не пригласить.
– Да-да, ну конечно! – согласно кивала Анна Константиновна, размышляя о том, какой будет эта встреча для ее дочери, не видевшей Волховского ни разу после той холодной страшной ночи.
Она была рада, что Ольга назвала Волховского, поскольку сама боялась называть, а не пригласить его было бы совсем нехорошо.
Неделю назад от Дмитрия пришел ответ на письмо, которое написал ее супруг. Полное сумбурных мыслей, ненужных и даже странных извинений, это письмо, по крайней мере, сообщало о том, что офицер будет скоро в Москве, готов их принять, а лучше придет сам, если так будет угодно, поскольку он не достоин визитов. Дальше снова шли извинения и формальным слогом написанные пожелания здоровья Ольге и всей семье. Словом, ситуация складывалась неловкая, неуклюжая, и приглашение на день рождения, казалось, спасало всех и все, оставалось только молиться, чтобы Дмитрий его принял.
Ни мать, ни отец не знали, что было отправлено еще одно письмо Волховскому – от старшей дочери. Ярослава чувствовала себя забытой всеми, она потерялась больше других в водовороте последних недель. Со свойственным ей книжным восприятием действительности Ярослава представляла события роковой ночи гротескно героическими, а Дмитрия – совершенным офицером, скромным, движимым сознанием долга и чести. Из междусети девушка узнала, что можно отправить конверт на специальный адрес Корпуса с тем, чтобы внутренняя служба вручила письмо или передала его фотографическую копию, если бы адресат находился за пределами Земли. Итак, полный восхищения и слов искренней поддержки текст был написан и запечатан в простой конверт с рисунком дирижабля Корсинского…
Послание, однако, до адресата не дошло.
В ночь с понедельника на вторник Ольга не спала. Ей хотелось подняться в башенку и посидеть там, тем более что небо над Москвой было в эту ночь чистым и можно было различить яркие звезды и сияющую Александровскую станцию, пролетающую над Землей.
Однако, когда в усадьбе случилась авария с электричеством, это место, бывшее долгое время ее тайным убежищем, посетила беда – его выбрали рабочие для установки новых аппаратов. Нет, серые ящики на изогнутых ножках ей не мешали. Просто здесь побывали другие люди, и все волшебство башенки пропало.
Сложив подушки горой и устроившись с машинкой на кровати, Ольга делилась своими чувствами с Варварой. Пальцы ее бегали по буквам легко, и в этих движениях угадывался музыкальный ритм.
Ольга: Климентий пишет, что одиночество есть роскошь. И я охотно верю. Его навряд ли купишь за монеты.
Варвара: Мне кажется, оно недостижимо.
Ольга: Ты думаешь?
Варвара: Да. Образы людей, которых знали мы с младых годов и вплоть до этой ночи, все в нас живут. Пускай ты улетишь в пустой холодный мир, они с тобою.
Ольга: Это верно. В прошлом наша боль, и не сбежать…
Варвара: Скажи, тебе он снится?
Ольга: Евгений?
Варвара: Да.
Ольга: Снился. Но стоило домой вернуться, как он пропал. Надеюсь, навсегда.
Варвара: Тебя жалею я, но вместе с тем завидую немного. Хочу и я такие чувства пережить, чтобы понять, каков их вкус.
Ольга: Вкус дыма от горящих ворохом бумаг.
Варвара: Но что же с офицером, который спас тебя? Ты все-таки решилась его увидеть вновь?
Ольга: Он приглашен к нам на прием, на призрак дня рожденья моего. Вот уж не думала, что день такой настанет, что буду я сама готовить все и говорить слова, какие говорят обычно люди… Тебя я звать не стала…
Варвара: Благодарю… Итак: терпеть готова ты сей кукольный театр, чтобы героя встретить вновь?
Ольга: Совру тебе, сказав, что только это мною движет. Внутри меня так много нового теперь – я как потерянный ребенок. Вчера была я в церкви, исповедь держала. Живой огонь свечей и сводов высота, где шорохи клубятся и взгляды образов – меня туда так тянет целый день! И хорошо, и стыдно.
Варвара: Но отчего же стыдно?
Ольга: Не предаю ли этим я наш мрачный мир?
Варвара: Не думаю, что слово «предавать» для жизни в отрицанье применимо. Мне кажется, ты просто влюблена совсем другой любовью, такой, к которой не готова. И ради новых чувств ты жертвуешь собою, с балконов жизни прыгая в партер – пусть он тебя поймает.
Ольга: Поймает ли? Достойна ль я того, что было, и того, что будет?..
Сказав, что Радин как будто легко пропал из ее жизни, Ольга ничуть не солгала. Но он тревожил ее в том смысле, что это исчезновение самой девушке казалось странным, неестественным, побуждало ее размышлять, и в этих размышлениях она приходила к тому, что забыть все с такой легкостью – это признак дурного в ней. Отношения с Радиным теперь виделись Ольге ошибочными, порочными, нечистыми (порой все мы понимаем, как нечисто было в комнате, только сделав в ней уборку), и навсегда оставить в прошлом эти отношения было благим делом. Но оставить в прошлом свои чувства и никак о них не переживать и не жалеть их?..
Девушка, однако, себя не осуждала, а скорее исследовала, открывала свои удивительные стороны. Сознание собственного несовершенства, вдруг явившееся Ольге, отчего-то было приятным, и если раньше, с легкостью говоря «я неидеальна», она внутри превозносила себя за саму эту фразу, то теперь ей этого не требовалось.
Стремление отличаться от мира, от «обычных людей», некогда толкнувшее Ольгу в объятия мрачничества, было чем-то неизмеримо глубоким, частью ее души, которую нельзя отделить и отбросить, а только можно научить выбирать положительные виды этих отличий. Не будет ошибкой сказать, что Ольга стремилась приблизиться к Радину не ради тех удовольствий и пороков, которыми была полна жизнь поэта, – она искала что-то, чего нет у других. Но пройдя через раскаяние, полное и искреннее, девушка увидела в Радине человека, подобного многим, у него были те же пороки, простые и очень земные.
Черным астероидом удалялся образ Радина, становился меньше, пропадал в холодной бесконечности космоса-времени, и вслед ему простирались лучи сияющей звезды, без чистого пламени которой уже не мыслила Ольга своего существования.
Евгению Радину, проводившему на Андромеде день за днем в кутежах и влезавшему незаметно в большие долги, Ольга, напротив, снилась. Всех женщин Радин невольно сравнивал с купеческой дочерью, находил их пустышками и злился на Ольгу, отнявшую у него таким образом легкость прежних наслаждений. Затем, оставшись наедине со спиртным, он представлял ее высшим существом, которое являлось в ужасный мир порока, где Радин был пленником, и забирало его и уносило ввысь. Эти картины сменялись сценами, в которых ту же сияющую Ольгу Радин заставлял остаться с ним в порочном мире и наслаждался видом слез на ее лице. Очнувшись от хмельного сна, Радин помнил все и ненавидел себя. Он спешил скорее в общество, чтобы забыть и забыться, но к ночи его одолевало желание снова вызвать в себе те же видения, и ему, обладателю богатого воображения, актеру, несложно было их вызвать.
Однако ни разу он не попробовал написать ей и даже не думал об этом.