Небольшой домик в два этажа. Ярко-желтые стены с белой лепниной, мансарда под высокой шатровой крышей, со стороны сада широкая терраса с колоннами. Светлая гостиная, обои с нарисованными цветами, легкие кружевные занавеси на окнах. У окна в глубоком низком кресле, укрытая платком, сидит Ольга. Позднее утро. Погода не по-летнему прохладная. Со стороны террасы доносится песня зарянки. На стене, ведомые качающимся за гирьками маятником, глухо отсчитывают секунды большие часы.

Входит автомат с подносом.

– Госпожа Ольга, ваше лекарство. Вы просили чуть позже, но дальше ждать нельзя, на это есть указание господина доктора.

Автомат – помощник доктора, старая модель с неуклюжей речью, одетая в белые брюки и белый халат с двумя рядами пуговиц, на лицо совсем еще мальчик, лет четырнадцати-пятнадцати. Лекарство – стакан теплого раствора, сладкого, неприятного на вкус. Таких надо выпивать по шесть за день. Помимо питья есть уколы и вечерние процедуры, проводимые лично доктором с помощью магнитного аппарата.

Время идет быстро. Вот уже обед. Мама добра и ласкова. Доктор тоже здесь, за столом, накрытым белоснежной скатертью. Сестра. Она тоже добра, но все же…

Вторую и третью недели июня Остроумовы провели на Кавказе. По указанию главы семейства были заранее подготовлены комнаты в Кисловодске и отправлены туда домовые автоматы с вещами. Разместились для купца первой гильдии скромно, но вместе с тем уютно.

Последствия перенесенного Ольгой, по словам лучших московских врачей, сложно было предполагать: в кровь ей ввели редкий дурман, который, несмотря на все усилия, попадал порой из Европ, земных и космических, в Россию. Здоровье Ольги, хотя и спасенное от прямой угрозы, сохраняло следы его воздействия: слабость и мышечные боли, склонность к неглубокому дыханию и вообще затруднение вдоха, нарушение сердечных ритмов. Девушка похудела сверх всякой меры, так, что Анна Константиновна, допущенная к дочери, не могла сдерживать слез. Доктор Сушинский, найдя и в душевном состоянии своей пациентки множество тревожных моментов, рекомендовал для скорейшего восстановления не ограничиваться лекарствами и процедурами, а применять целебные возможности Кавказа.

– Да, понимаю, – соглашался с доктором Остроумов, вспоминавший свои путешествия, чистый воздух, минеральные воды, кухню и виды, одно только созерцание которых приводит тело и душу в состояние покоя и гармонии.

– Для ее типа психики, то есть душевного устройства, перемена мест и путешествия – большое благо.

Доктор, поправив очки, посмотрел на ряд книг в шкафу, будто выискивая подтверждение своих слов.

– Наши увлечения, взгляды на события, решения, желания – все неизбежно зависит от телесного состояния и от наблюдательного опыта, который мы получаем каждый день. Все взаимосвязано. И эти связи следует использовать в лечении. Что же касается соматического, то есть телесного, здесь современная медицина весьма успешна. С вашего позволения, я порекомендую вам моего коллегу, который специализируется на подобных случаях.

В отличие от старшей сестры, с детства любившей бывать в горах и на море, Ольга выезды не любила. Она росла совершенно городской, и природа ее скорее тяготила, поскольку лишала и понятных удобств, и общения, «уносила куда-то от настоящих чувств и настоящей жизни». Это отношение распространялось и на все провинциальные города, такие же, по мнению Ольги, скучные. Но отчего-то ей понравился Кисловодск: его тенистый парк, прохладные галереи, птицы, цветы, уютный гостевой дом, даже часы на стене, про которые еще недавно она сказала бы, что это «архаическая простота и безвкусица». Подобной простотой был здесь украшен весь город, каждая лавка, и чайные, и ресторации. Глупо было искать здесь высокое искусство, однако легко было найти сказку.

Тело Ольги быстро возвращалось к здоровому состоянию, но сознание не поспевало за ним и продолжало переживать в себе недавние события. С одобрения врача выехали в горы, и Ольга весь день просидела в тени раскладного шатра у водопада, наблюдая с высоты, как бесконечной лентой несется вниз вода, как она пропадает в облаке тумана и капель. Она ждала новых воспоминаний, и воспоминания понемногу приходили…

Когда Ольга только пришла в себя в тихой палате Софийской больницы, куда волею случая она попала в ту роковую ночь, и врач с густой белой бородкой, в шапочке, в очках, будто бы из детской книжки, стал осторожно рассказывать ей о произошедшем, Ольга слушала его с удивлением, не понимая ничего, не понимая даже, что речь идет о ней самой.

Вскорости, однако, некоторые картины событий стали понемногу проявляться в ее памяти. Происходило это чаще всего утром, после сна, который благодаря уколам был крепким и спокойным. Сначала это были моменты ее встречи с Радиным. Затем улыбающиеся лица, без имен, очень живые – девушка всегда отличалась великолепной зрительной памятью. В уголках сознания прятались темные, тревожащие даже сейчас ее сердце обиды, зависть, ревность, злость, неясно, на кого направленная, но связанная с тем вечером и с «Пегасом». Некоторые подробности она уже знала с чужих слов, а собственные мотивы могла предположить… и эти мотивы теперь казались глупыми, сама себе она казалась глупой, но при этом Ольга не могла ничего противопоставить Ольге из недавнего прошлого. Нужны были новые мотивы, новые устремления, что-то, что перечеркнуло бы духовное поражение, которое испытала девушка и которое окончательно поняла и приняла здесь, среди гор.

Офицер, держащий ее на руках, спасающий ее из прибежища скверны, из ада, где она оказалась потому, что была несовершенна, потому, что поддалась обману, позволила обмануть свои чувства. Эта картина, составленная больше по рассказам отца, а затем чиновника в красивом черном мундире, а затем подруги, узнавшей что-то от подруги своей подруги… эта картина стала тем светлым, что можно противопоставить темному. И кажется, Ольга и сама начинала вспоминать чувство полета, невесомости, силы, которая держала ее над землей, как над грехами, и несла ее наверх.

Вода, умеющая только падать вниз и не знающая иных законов, кроме гравитации и высших сил, которые могут обернуть все вспять, заставить капли собираться в поток, а поток – взлетать вдоль отвесной скалы… Сидя у водопада, Ольга почувствовала эти силы и поверила в них.

* * *

Остроумов, не имея возможности постоянно находиться с семьей в Кисловодске, несколько раз летал в Москву.

В Департаменте полиции купца заверили, что марсианское нападение на его фабрику расследуется под их контролем, что гильдия предупреждена и что ему ничто не угрожает, но от посещения Марса пока советуют воздержаться. Купец вспомнил, как они с Коршуном искали помощи у планет-прокурора, как все на Марсе было пропитано ощущением тревоги и большой, сложной игры, не денежной, но политической. Остроумов стал склоняться к тому, чтобы совсем уйти с Марса, но решение это не было для него простым, и тем более он не хотел ни с кем его обсуждать.

Было на Земле еще одно дело, ничуть не менее (и даже более) важное: купец собирался наконец увидеть Волховского. К несчастью, оказалось, что того увезли в Петербург. Ермаков, правда, сообщил радостные новости: дело развивается благоприятно и должно закончиться оправданием. Никаких подробностей при этом сказать было нельзя, и Остроумову оставалось только догадываться, через что пришлось пройти молодому человеку, оказавшемуся вдруг на скамье подсудимых.

Купец написал Волховскому большое и очень теплое письмо и отправил его через Ермакова, взяв с того слово доставить как можно скорее и также помочь, если будет надо, с ответом. Он чувствовал себя в большом долгу перед Дмитрием, и невозможность ясно, с подобающими поклоном и рукопожатием произнести нужные слова тяготила купца. Для Остроумова Дмитрий с самого начала не был и не мог быть виновен ни в чем, а следовательно, уже он, отец, был виноват перед офицером во всех последствиях для жизни и карьеры, которые причинены были его дочерью, которую он, отец, также не имел ни капли силы обвинять, и думал только о том, что недоглядел с воспитанием, не понял до конца характер, не дал ей чего-то, чего требовало ее сердце. Он много вспоминал и приходил к выводу, что его дело, будучи любимым, будучи таким интересным, украло его у дочерей в важные моменты и время уже не отмотать назад.

Следующей ночью, проснувшись от кошмара, в котором к нему крались в темноте подосланные убийцы с лысыми головами и светящимися нечеловеческими глазами, Остроумов принял решение. Он назначил встречу с товарищем директора гильдии, затем со своим личным управляющим в Первом земном банке, сделал несколько звонков, неприятных, но необходимых.

Уже совершив все нужные шаги и даже зная даты, он так рассказывал своему приятелю, владельцу торговых рядов Константину Полушинскому:

– Я продаю фабрику на Марсе. Так вот, Костя, получается.

– Да я слышал. Слухи, понимаешь, ходят, что ты Арброку дорожку перешел.

– Сложнее все. В гильдии я хотел поднять это дело, так меня остановили. Ничего, мол, не доказано, не надо мутить воду, утрясется, договоритесь. Оно верно, что не доказано. Но с кем договариваться? С убийцами? Не знаю, Костя, не знаю… Что, я трусом выгляжу?

– Отчего же, отчего же, все разумно… Хотя с твоим-то капиталом иной хорошенько поборолся бы.

– Смеешься? Войну устраивать?

– Не войну, а нанять того-то, конвертик тому-то… Обзавестись своим влиянием, показать, что голыми руками тебя не возьмешь и что дорого может все обойтись.

– Если мои подозрения верны, у них капитал на пару нулей побольше будет. Здесь размеры правят.

– Это понятно. Однако если борьба с кем-то неуступчивым грозит обойтись дороже, чем возможные приобретения, то простая логика говорит махнуть на все рукой. Разве нет?

– Ну, то если логика… И кто знает, какая у них логика. А моя простая: никогда не рисковать семьей. Но поддержку твою я ценю, очень ценю. Кстати, расскажи, как у вас подают мой случай?

– Говорят, у автоматов-рабочих нарушение электрическое в головах случилось и они разгромили фабрику.

– Нарушение точно случилось. Вопрос только, по чьей черной воле. – Купец пожевал губу и добавил: – Уже здесь, на Земле, некоторые господа (не буду их называть) тонко так намекнули, что ежели я уйду с Марса, то мне покой и благодать. Как видишь, ухожу. Есть дела поважнее гордости, Костя.

Приказчик земельградской фабрики возвращаться с Марса наотрез отказался: «Мне три года до восьми десятков, уже я не приспособлюсь. Слишком долго на Марсе прожил. Теперь для меня Земля – погибель». С ним остались и двое мастеров, сначала согласились работать на шаболовской фабрике, затем неожиданно передумали. Пропали журналы, в которых хранился весь опыт фабрики. Их было жаль, но потеря журналов как-то растворилась в череде других событий, и Остроумов махнул рукой и не стал пытаться их вернуть.

Купец допоздна засиживался в кабинете, просматривая бумаги и прикидывая, как теперь вести дела. Выходило, что лучшие ароматы, пользовавшиеся определенным спросом и имевшие сложившуюся репутацию, придется с производства снять. Запаса марсианской продукции должно было хватить на три месяца. За это время надо было найти что-то новое. «Но что? Рынок стар, люди хорошо понимают в ароматах. Крупные дома вроде Арброка, Заколоса и Рябушкина держат производство душистых веществ в своих руках, особенно в новых мирах, и на сторону ничего толкового не продают», – качал головой Остроумов.

На вторник, двенадцатое число, пришлась годовщина коронации императора Александра Николаевича. Праздник коронации здравствующего государя, некогда отмечавшийся весьма помпезно и народом любимый, во время войны высочайшим повелением сделан был обыкновенным днем. Так и утвердилось на следующие двадцать лет. Но некоторые традиции, однако, продолжали соблюдаться. Среди них было и купеческое подаяние в пользу Церкви, и Остроумов поехал поутру в Донской монастырь. Помолившись о здравии и безопасности семьи и государя и тем приглушив свои тревоги и укрепив решительность, купец отправился на Шаболовку, на свою главную фабрику.

Его встретил приказчик Теодор Юзиков. Невысокий человек шестидесяти лет, обладатель весьма благородных черт лица с прямым длинным носом и густыми усами, высеребренными по последней моде, он радостно приветствовал Остроумова:

– Владимир Ростиславович, как я рад, как рад! Одна надежда на вас! Неясное кругом! Все силы мы отдаем любимому делу, но ежели в тумане будущее, тут у кого угодно опустятся руки…

– Ты это о рабочих, об увольнениях?

– Увы, увы… Я писал, что дело здесь нечистое. – Он вздохнул и посмотрел на затянутое белыми легкими облаками московское небо. – Как все это случилось на Марсе, значит, разом в междусетевых газетах пошли статейки…

– Да, видел, – вздохнул Остроумов. – Выставлено так, что мы почти банкроты. Я дал опровержение, но видишь, какое дело: мне нечего сказать положительного о фабриках и продажах. Я не могу показать хороших цифр. Новинок нет, а что мы с тобой делали, все завязано было на Земельград.

– Владимир Ростиславович, Владимир Ростиславович!.. Как говорится, пришла беда – отворяй ворота! Появились объявления, что приглашаются мастера. Точно, понимаете ли, подобраны критерии под наших работников. Оклад раза в два выше нашего.

– Этого я еще не видел, – нахмурился купец.

– Сегодня только появилось. Я думал, раз уж вы приедете, то не стану пересылать: у вас дел-то еще поболе нашего.

– Дел изрядно, – соглашаясь, вздохнул Остроумов. – Теодор Евграфович, ты как думаешь, кто их сманить решил?

– Известно кто – Заколос.

– Не Арброк?

– По тому, что нам доступно, выходит Заколос. Глядите. – Он достал машинку, открыл нужные страницы. – Вот… И вот еще… Андромеда. Там фабрика Заколоса.

– Воспользоваться, значит, решили. Они, как вороны, слабого начинают еще живьем клевать. – Остроумов, раздумывая над услышанным, медленно потер лоб средним пальцем. – Ну, как мастера? Не говорил с ними?

– Жду вашего решения, – развел руками Юзиков.

– Открыто надо поговорить. Как раз в обед можно собрать. Ничему не помешает?

– Минут на пятнадцать можно. Только выглядеть будет это как срочное дело, что вряд ли нынче хорошо.

– А как иначе?

– Собрать всех вечером, а лучше даже завтра, предупредив.

Остроумов посмотрел на приказчика, взвешивая варианты. Купец смотрел на него, но видел вместо приказчика лицо кисловодского доктора (они действительно были похожи на лицо), а вместо зеленеющей парками Москвы – будто бы кисловодский парк. Он обещал жене быть вечером у них, а утром ехать в ущелье – разве мог он их подвести?

– Нет, сейчас хочу сказать. Кратко и по делу, все как есть. Что могу, что не могу и на что надеюсь. Пускай остаются преданные люди, а сомневающиеся уходят с миром и моей благодарностью за труды, это будет правильно. С Божьей помощью все решим, дорогой мой Теодор Евграфович, все сможем, все преодолеем.

* * *

В пятницу Остроумов снова прилетел в Москву. На Шаболовскую фабрику нужно было искать новых мастеров. Кроме того, он собирался пересмотреть всю линейку духов и даже начать составлять новую, с опорой на душистое сырье, производимое на Земле.

Последнее особенно расстраивало купца. Хотя он и любил родную планету, для его устремлений и надежд Земли было мало. Космический век требовал нового, лучшего, требовал искать, рисковать и только так приводил к большому успеху.

– Я начинал с фруктовых, – рассказывал Остроумов приказчику. – Господи, как давно это было! Столько всего произошло, что кажется, будто прошел целый век… Возраст человека определяется не годами, а количеством разных событий, которые переживаешь в себе. Лекарство от старости – поменьше мирской суеты. Настоятелю Донского монастыря исполнилось сто два года, ты слышал?.. Так, что-то я отвлекся. Хотел тебе показать одну запись…

Купец сидел в кресле, переворачивая одну за другой нелинованые страницы гладкой бумаги молочного оттенка, на которой аккуратными строчками сильно наклоненных вправо букв были записаны его первые формулы, первые наблюдения и идеи. Он читал отдельные слова, тут же перескакивал глазами дальше, а воспоминания, теплые и тревожащие, наполняли его грудь.

Купец поднялся и достал из шкафа прямоугольный флакон со своим старым логотипом – геральдическим щитом с крылатыми змейками и розой, из стебля которой растут два дубовых листа.

– Погляди. Это еще до тебя было. Мой первый аромат. Простой фруктовый шипр. Вышел грубее и тяжелее образа, к которому я стремился. И я искал, о, как я искал! И ведь я ничего не смог сделать с земным сырьем. Я тогда работал исключительно с земным – простое убеждение, юношеское, ведь в этом возрасте мы так принципиальны. Но стоило мне взять однажды марсианское сырье (и я скажу, далеко не лучшее, поскольку лучшее не продают чужим), как все засияло. Я понял всю палитру. Я смешивал А и Б и получал не подозрительное В, а именно вальсирующую пару А и Б! Это просто! Соотнеси возможности этих чуть отличающихся от земных прародителей душистых веществ и их предельную недостижимую чистоту с ожиданиями людей, и все встанет на свои места. Люди хотят или ароматы будущего, или ароматы сказочного прошлого. Не натурального, а именно сказочного. То и другое – будто чистые яркие краски в банках художника, не перемешанные до серо-коричневой землистости. Ах! – махнул он рукой. – Землистости, понимаешь? Точное слово!.. Как уходил из парфюмерии дубовый мох, знаешь?

– Как не знать, знаю. И думаю, что это зря.

– Ну, зря не зря, а люди разлюбили его, это теперь запах старости. «Для того чтобы любить ароматы прошлого, надо жить в прошлом», – так написано у Новгородцева. Я это сначала понимал в том смысле, что благородному духом человеку надобно любить историю, жить в согласии с традициями – тогда он сможет наслаждаться и ароматами, к этому подходящими, научится их понимать. Ну право, как можно понять чернильный аромат, не зная, что есть чернила, и не писав ими никогда?

Остроумов нашел глазами два любимых тома в темно-синем переплете с золотом.

– Нет, не о том он говорил. Он говорил с грустью о невозможности вернуться в прошлое. О том, что важно идти рука об руку со временем, чувствовать его, понимать его. «Говорить» ароматами, понятными людям, а не навязывать им прошлое, каким бы благородным, дорогим и успешным оно ни было.

Остроумов медленно вздохнул и сел.

– Владимир Ростиславович, но что же делать, если как-то нам оставлена Земля? Быть может, переключиться на уходовые средства? Они все получаются недурно. Свой, как говорится, уголок рынка имеется, даже на Андромеде торгуем помаленьку.

– Имеется, – прищурился Остроумов, – да в том и дело, что помаленьку. Невеликий остается уголок. Грамоту первой гильдии[4] я не использую совершенно. Я запер себя на Земле и сам в этом виноват.

Купец вызвал автомат, попросил сделать крепкий жасминовый чай – Юзиков любил жасминовый чай, и Остроумов это знал. Теперь приказчику было неудобно, что хозяин вроде бы проявил заботу, но при этом он, Юзиков, не находится, что предложить, вообще потерян, и что в таком, как сейчас, в нем немного толку. Поэтому приказчик молчал.

Остроумов же, глотнув чайный кипяток и шумно выдохнув, продолжил:

– Лучшие духи придется снять. Особенно жаль «Ночную розу» – моя любимица и продается хорошо. Эх, Теодор Евграфович, помнишь, как мы ее делали? Разбирали аромат, как говорится, на корпускулы. В земном розовом масле сколько разных соединений?

Юзиков замешкался, улыбнулся и развел руками.

– Кажется, две сотни насчитали.

– Вот! Я точно помню: двести двадцать семь! Из них строится аромат земной розы. А те, которые растут на Марсе, – это, считай, другой вид. Масло из пяти десятков веществ, пропорции на загляденье ровные, и чистота, и сила! После него старая добрая роза кажется мутной, тусклой, второсортной. Нет, ты не подумай, я сам другого мнения о том, что есть хороший аромат. Но люди… Ах!

Остроумов, чувствуя, что горячится, снова хлебнул чая. «Горячее лечи горячим, холодное лечи холодным», – вспомнились ему строки, но никак не вспоминалось, откуда они.

* * *

Возвращаться к семье, в край парков, гор, зеленых склонов и белых облаков, он решил утром: было поздно, и Анна Константиновна сама упрашивала его не лететь затемно. Дом казался большим и одиноким, и Остроумов вызывал несколько раз автоматы только для того, чтобы создать этим движение, шум, разговор. «Как люди живут анахоретами? – думал он. – Это же с ума сойдешь на третий день. Нет, ежели вокруг бурлит какое дело, то человеку может и должно быть хорошо. Но как стихнет – без семьи, без близкого человека погибель».

Купец стоял у шкафа и задумчиво рассматривал инопланетные странности, подаренные ему друзьями. Взгляд его упал на шкатулку – ермаковский подарок. «Ах, совсем запамятовал! Ведь так и не открыл…» Купец взял в руки шкатулку, откинул крышку, достал один из сосудов. За стеклом переливалась сиренево-сизая жидкость. Остроумов скинул держатель, вытянул пробку… и замер в изумлении.

– Потрясающе! – медленно, громко, делая ударение на каждом слоге, произнес купец.

Он поднял сосуд на уровень груди и помахал над ним рукой, направляя к себе воздух. Затем пронес сосуд под носом. В глазах его разгорался огонь надежды, сердце наполнялось жаждой созидания.