Радин пил два дня, пил так, что с обеда без падений передвигался только с помощью автоматов. Он заказывал через Марфу напитки и яства без оглядки на цену. Нарядив девушку-автомат в какой-нибудь костюм из своего гардероба, он сажал ее напротив и учил с выражением читать стихи. Затем костюм и стихи менялись, и это продолжалось и продолжалось, пока он в бешенстве не выгонял ее прочь.

В пятницу он проснулся в восьмом часу утра и более к спиртному не притрагивался. Вызвав Марфу и еще два автомата, принадлежащие княжне, Радин принялся собирать чемоданы – Евгений летел на съемки на Первую Андромеду. Он приготовился раньше срока и, чтобы убить время, развалился на кровати и набрал на машинке фамилию своего приятеля Лео Се́длеца, больше года проживавшего под красным андромедианским небом.

– Ах, Лео, ты не представляешь, как я рад оставить эту тесную Москву хотя бы на месяц! Поживу наконец твоей жизнью!

Молодое лицо в дорогих очках качнулось из стороны в сторону и расплылось в улыбке.

– А здесь ты скажешь, что тебе надоела пустота.

– Скажу, таков уж я! Тебе идут твои кудри, – кивнул Радин экрану. – Ты на месте, Лео. Андромеда тебе подходит. Мода подходит, люди, климат, сам дух ее. А для меня такого места нет. Москва – это возможности, не больше. Деньги и возможности.

– И девицы, – прибавил Седлец.

– И мои девицы… – Радин на секунду о чем-то задумался, затем помотал головой. – Сирены, ведущие в погибель бурных вод. Слыхал, в какую историю я тут попал?

– На съемках?

– Нет, в «Пегасе». Да так, что следующим утром оказался у пристава. А я не помню ни чер-та! «Что, – говорю, – случилось?» Подумал сначала, что Эльза меня подставила. Ну та, которой я был должен денег… А, ты не знаешь эту историю. Ну не суть. Деньги я ей отдал, даже больше, чем надо было… А, нет, не Эльза!.. Хотя и Эльза тоже. Там такое, оказывается, было! Погоди, воды возьму…

Радин скатился с кровати на пол, ловко встал на одно колено перед столиком, поклонился бутылке содовой, налил полный стакан, так что потекло через край. Вернувшись в прежнее положение, он продолжил:

– Короче, убийство! Девица, про которую я тебе рассказывал…

– Камаринская?

– Не-е-ет, какая Камаринская… А кто это, кстати?

– Актриса, с которой ты в «Царевне-Лебедь» играл.

– Ах, точно! Нет, к черту Лебедь. Тут особа другого уровня, тонкая. Купеческая дочка, Ольга Остроумова. Навязалась ехать со мной в «Пегас». Сначала весело было, потом надоела мне: висит на руке, всюду таскается за мной. Мы уже хорошо набрались, она же – ни капли! Вот, думаю, дура, время теряет! Дальше смутно помню, но Эльза ко мне подсела. Ольга с ней в ссору!

– Это зря она, чую, зря! – ухмыльнулся Седлец. – Никак, ревность?

– Ну! Сцепились красавицы, что-то вроде драки у них вышло, все шумят! И как назло, меня вырубило. А Ольга как-то оказалась с европейцем в номерах, но об этом я позже узнал.

– Это не тот ли, который возит…

– Ш-ш-ш! – прижав палец к губам, зашипел на него Евгений. – Дурак, что ли, тут это говорить? – Он потряс пальцем, облизал губы, откинул волосы. – Европеец. Теперь говорят, что якобы ее силой увели, но это вранье. Она назло мне это сделала, точно… Она из мрачников. Я думал, влюбилась, как там у них… «чистою любовью, что как смертельная болезнь». Вообще, приятное дело, скажу я тебе.

– Надо думать! У меня среди знакомых есть одна, но занята. Андромеда ими полна, только мне лень.

– Полна, говоришь? Ну так мне не лень!

Оба засмеялись. Радин допил воду, кинул стакан на ковер и продолжил:

– А вот тебе поворот: у нее оказался кавалер! Офицер флотский, «белый мундир»! Прилетел ее спасать и европейца убил!

– Насмерть?

– Нет, не насмерть! Дурак? Убил, говорю!

– И ты все проспал?

– И я все проспал!

Двое затянули было хором «Как сладко мне спалось!», но поскольку изображение и звук доходили с известной задержкой, петь таким образом было невозможно, и они стали чередовать строки. Седлец фальшивил, и после него голос Радина, легко и точно бравшего все ноты, блистал как платиновое зеркало после медного таза.

– Так тебя отпустили? – спросил Седлец, когда оба, просмеявшись и выпив воды, отошли от пения.

– Конечно! Я же чист как девичья слеза. – Радин сложил ладони и театрально поднял глаза кверху. – А третьего дня ко мне заваливается… угадай кто!

– Европеец?

– Тьфу! – Евгений постучал по спинке кровати. – Не приведи, не приведи… Нет. Отец этой девицы, купец, здоровенный мужик, медведь медведем. «Так, – думаю, – сейчас будет мордобитие – и утром снова к приставу. И ладно! Я в своем доме, мне все можно, все сойдет». Но нет. Этот сделал суровое лицо и сказал только, чтобы я не приближался к его дочери, и что если я не виноват по закону, то по совести виноват, и что кара тоже бывает по совести, и всякое прочее в таком духе. А я говорю: «Так это она приближается ко мне, а не я к ней – в чем моя вина?»

– Вот именно!

– Вот именно! Однако господин медведь шутку эту, по недостатку театрального образования, не оценил, а зыркнул глазищами, развернулся и ушел. Я же отправился пить горькую чашу свою с мыслью, что от девиц и все радости, и все горе и что если бы можно было учесть размер радостей и размер горя, то они, должно быть, сошлись бы в ноль. Таким образом, любить страдая есть одинаковое дело с тем, чтобы вовсе не любить и не страдать. И это, черт побери, забавно! Как же это забавно! Как чудесна эта мерзкая жизнь!