– Как арестован? За что?

Остроумов ходил по кабинету, прижав к уху машинку. Ольга в больнице. Волховского обвиняют в убийстве. Да и сам Остроумов еле выбрался с Марса (прямо сказать, бежал!) – сложно поверить во все это. «Самое страшное, если между этими событиями есть связь. Я не прощу себе, коли дела мои стали причиной всего!» – думал купец, набирая следующий номер. Руки его дрожали, как бывает после долгой тяжелой работы, когда мышцы лишаются запасов энергии. Это дрожание вместе со слабостью в ногах вызывало чувство стыда, и купец напрягал мускулы и выпрямлял с усилием спину, чтобы прогнать из тела признаки волнения.

Разница во времени, земная гравитация, усталость, не вылеченная еще добрым спокойным сном (и неизвестно, когда еще она будет вылечена), – и несмотря ни на что, он должен сейчас действовать! Использовать все возможности, которые имеет, чтобы уберечь свою семью!

В воскресный день вместо праздничного обеда расползлась по особняку на Новой Якиманке тревожная тишина. Анна Константиновна сидела за круглым столом в малой столовой и смотрела в окно на проезжающие мобили. Перед ней стояла на салфетке кружка остывшего черного чая, рядом на блюдце лежали три куска сахара и серебряная ложка.

Услышав шаги супруга, Анна Константиновна поднялась ему навстречу.

– Володя, как там Оленька?

– Врач говорит, стабильно. Какое-то отравление… Да не смотри ты так, ну! Меня еще в слезы вгонишь такими-то глазами! – Он подошел и обнял жену за плечи. – Хорошо все будет, я знаю, я чувствую. Сейчас поеду в больницу.

– А к ней разве пускают? Я тогда тоже поеду…

– Да нет же, не пускают. Я с врачом хотел поговорить, как и что можно для нее сделать, похлопотать заранее о чем-то. Не будем суматоху создавать, это докторам помеха.

– Да, ты прав.

Анна Константиновна прижала платок к переносице. Остроумов быстро пролистал сообщения на экране машинки, подошел к окну, беспокойно оглядел улицу.

– Вы уж, пожалуйста, побудьте дома. Мне так спокойнее.

Купец старался не пускать в слова лишнее волнение, хотя Анна Константиновна, конечно, понимала состояние супруга, и он видел, что она понимает.

– Должен часа через два Илья Матвеевич приехать, побудет немного у нас… несколько дней.

Остроумов взглянул на часы, открыл и закрыл машинку.

– Я скажу, чтобы готовили парадную спальню. Чай устроить или ужин? В большой столовой?

– Ты лишнего не хлопочи, он человек свой, да и церемоний не любит совершенно. Анюта, попроще, попроще…

– Я обо всем распоряжусь… Ах, Илья Матвеевич ведь тоже с дороги, тоже весь в переживаниях!

Анна Константиновна, не понимая устройства остроумовских фабрик, считала со слов супруга, что Коршун – главный владелец марсианского предприятия. Подробности бегства с Марса оставались еще от нее в тайне, и Остроумов предупредил Коршуна, чтобы он такое положение поддерживал: «Пускай всем кажется пожар главной и единственной бедой, совсем, к тому же, незначительной. Постарайся вообще успокаивать, будто ничего не произошло более на Марсе – одни только дела, бумаги. А ежели из междусети прознает кто домашний, мягонько уйди от ответов, якобы марсейцы придумывают много. Но я думаю, не будет такого. Видно, что они сперва все скрывают».

– Да-да, увы, и он… – рассеянно ответил Остроумов, занятый сообщениями.

В столовую вбежала Ярослава.

– Папа, что с Дмитрием? Пожалуйста, скажи мне прямо!

Купец повернулся к старшей дочери, взглянул на Анну Константиновну, затем снова на машинку.

– Пока не ясно. Ермаков занимается. Он все-таки его командир.

– Папа! Он арестован? Прошу тебя!..

Остроумов вздохнул.

– Неясно. И он ничего не говорит. Как-то случайно оказался Волховский там, рядом. Я скорее поверю в то, что он хотел Ольге помочь. Но теперь вот так – военный суд.

Анна Константиновна вздрогнула.

– Военный? Что это значит? Володя, расскажи нам! Ведь ты недоговариваешь, а нам легче станет, если будем знать все…

– Случайно оказался он возле Ольги, которой стало плохо в переулке, в этом, как его… где-то за Страстной. Ввязался в драку с ее попутчиком, и вышло так, что этот попутчик, как бы сказать… мертвым сделался. – Купец вздохнул, провел рукой по бороде. – Вот что думать? Скажите, что думать?

Он посмотрел на супругу и дочь глазами, ищущими поддержки. Сил прятать все в себе у купца не осталось.

– Попутчик – это Радин? – после тяжелой паузы спросила Анна Константиновна.

– Нет, не Радин. Отчего ты подумала, что Радин?

– Ну а кто это мог быть ночью?

– Кто угодно! Убегать из дома, ходить по всяким, прости господи, вертепам… Еще и Волховский! Что он там делал? Почему молчит?

– Он из-за меня молчит, – тихо сказала Ярослава, опустив глаза.

– Что? Почему из-за тебя?

Купец удивленно повернулся к дочери, не то с надеждой, не то в ожидании какой-то новой беды.

– Я взяла с него слово не говорить никому. Боже…

Ярослава закрыла лицо руками и заплакала. Анна Константиновна бросилась к дочери, обняла ее и повела к столу. Затем достала машинку, нажала на лицо автомата, вызывая его.

– Антип, принеси воды со льдом и теплую салфетку.

Ярослава вытерла тыльной стороной руки глаза.

– Все в порядке. Простите.

– Нет-нет, если ты знаешь что-то, скажи отцу. Может быть, от этого зависит судьба человека.

– Да, я понимаю. Я расскажу… Мне позвонила незнакомая девушка. Сказала, что Ольга в опасности и что может пострадать ее репутация, так что нельзя говорить никому.

– Репутация! – не удержавшись, воскликнул Остроумов.

Ярослава подняла на отца глаза.

– Я не поняла точно… Я не знала, как быть, и попросила Дмитрия Алексеевича – кого еще я могла попросить? Он поехал туда.

– Спасать Ольгу? – уточнил купец.

– Да. В «Пегас». Потом я никак не могла с ним связаться. А ночью мне пришла телеграмма: «Никому не рассказывай о вчерашнем. Д. В.»

– От Волховского?

– Номер не его, и ответов не читают. Я не знаю. Может быть, какой-то обман? – испуганно проговорила девушка. – Я не знала, что делать. Простите меня, пожалуйста.

– Не надо, не вини себя. Ты не была готова к таким поворотам. Найдем виновных, найдем, – хмурясь, произнес Остроумов. – Так, надо будет это все повторить другим людям… – Он посмотрел дочери в глаза. – Сможешь?

– Да, – тихо ответила Ярослава.

* * *

В десятом часу вечера Остроумов сидел у Ермакова и пил вторую кружку кофе – невыносимо хотелось спать.

Он был в больнице, в гильдии, снова в больнице, затем поехал в полицейский участок, оттуда к Ермакову. За дом теперь можно было не беспокоиться: Коршун был там и обещал помогать сколько потребуется. Купец предупредил жену, что сам он будет, вероятно, после полуночи и чтобы его не ждали и ложились. Такую же телеграмму он послал и старшей дочери. Это было не в правилах Остроумова, но он чувствовал, что сейчас как никогда важно доверие, важна связь между ними всеми.

Ермаков вернулся в кабинет. Он был по-прежнему в мундире, лицо его раскраснелось, выглядел он уставшим и будто постарел на лишние пять-шесть лет. Офицер налил из графина воды в стакан, выпил его залпом и аккуратно поставил на поднос, в центр геометрического орнамента.

– Звонили из Корпуса. Ну что же, дела не так плохи. Нашли мальчишку, который видел все от начала до конца. Точнее, сам он пришел. День сидел боялся, а вечером пришел. А в этом, так сказать, притоне свидетели понятно какие.

Остроумов хмуро кивнул.

– Я не сомневался ни секунды, что все прояснится.

– Ну, до прояснения еще далеко. Ты сказал, что был в полиции…

– Да, на Ордынке.

– В Якиманской? Она разве не рядом с твоим домом?.. А, вспомнил. Перенесли ее. У тебя теперь только огнеборное.

– Огнеборное…

Остроумов вздохнул, вспомнив Марс. Казалось, это было когда-то давно.

– Опрашивал меня, кстати, коллежский советник. Что-то там по особым делам, не запомнил. Показался человеком толковым, вот только мне ничего не рассказал.

– Ну ясно…

Ермаков чуть поправил стакан: ему показалось, что тот сдвинут к одной стороне золотого квадрата.

– В общем… Фамилия негодяя – Грасс. Этот Грасс, похоже, упал головой на камни. На бордюрный камень, точнее. Было скользко, Дмитрий его ударил или толкнул. А до этого кто-то дубинкой Дмитрия огрел по голове, и мальчишка-свидетель божится, что другой человек. Ларечник из дома напротив рассказал, что, дескать, офицер возле мобиля избивал гражданина… Такие дела. Аудиториат может указать на превышение.

– Подожди, какое превышение? Они Ольгу не то убить, не то украсть хотели!

Ермаков вздохнул, развел руками.

– Такие показания. Будем надеяться на лучшее. Что, кстати, доктор сказал?

– Вот, я как раз хотел об этом сказать. Дурман нашли, какой-то новый. В больнице тоже из полиции люди есть. Вопросы, вопросы…

– Не понял, какой дурман? У Ольги?

– У Ольги, – хмуро подтвердил купец. – Он и есть причина отравления, так кажется. Я не верю, чтобы моя дочь по своей воле таким забавлялась. Вот здесь, – Остроумов хлопнул себя по груди, – у меня совершенное чувство, что она не способна на такое. И я хочу, чтобы ты тоже верил.

– Да я верю тебе, Володя, верю… Господи, какая ситуация! Не понятно ни-че-го!.. Так, давай кофею? Или хочешь шоколада для ясности мышления?

– Ну какой шоколад, что ты…

– Флотский, из довольствия.

– Боюсь я бессонницы, – мотнул головой купец. – На сон и так часы короткие. Спасибо… – Он перевел дыхание, вытер лоб платком. – В общем, как доктор сказал, ее, Ольгу, сейчас нарочно в бессознательное состояние ввели, лечения ради. Но все должно быть хорошо. Говорит он это искренне, не смягчает, я чувствую… Ты скажи, как мне Дмитрия увидеть? Все-таки герой для нас, спаситель.

– Покамест не получится.

– Так строго?

– Ну а как ты думал? Кроме того, он в таком состоянии сейчас, что благодарностей не примет.

– Почему?

– Все тебе объясни да разжуй! Не примет! Человек он такой, и события такие. Пойми: для тебя закончилось, и слава богу, а для него еще ничего не закончилось. Полет, возвращение, слава, которой он не хотел, и дальше эта ночь…

– Если сможешь увидеть Дмитрия, ты ему все-таки передай как-нибудь от меня слово доброе. И скажи, что Ярослава все подтвердит. – Он посмотрел на свои руки, помолчал, качнул головой. – Я знаю, кто виноват. Радин.

– Радин?

– Ах да, я тебе не рассказывал… Актер. Ольга будто бы влюблена в него. То есть она так думает. Я выяснил, что в этом заведении Радин бывает постоянно. Имеет он отношение к делу или нет – без Радина Ольги бы там не было. Этот дьявол есть первопричина.

Купец сжал правую руку в кулак и скрипнул зубами.

* * *

Вечером следующего дня в Москву из Санкт-Петербурга приехала скорым поездом Алиса Романовна Гречихова, мать Анны Константиновны, женщина с тяжелым характером, имевшая на любое дело свой взгляд и свое мнение и никогда их не менявшая. Появление Алисы Романовны оказалось неожиданным для всех, так как не было о том никаких договоренностей, и сразу же ознаменовалось следующим конфузом.

Анна Константиновна поначалу утаила от матери произошедшее с Ольгой. Она рассчитывала позднее рассказать все в более «пристойном», как она выражалась, виде, но затянула, и Алиса Романовна разузнала многое сама. В конце концов, ее покойный супруг был большим офицером и разных знакомств от него имелось достаточно, а кто может отказать в помощи вдове армейского товарища? Узнав и спешно приехав, Алиса Романовна выговорила многое и дочери, и Остроумову, причем больше именно Остроумову, которого прямо назвала виновным и даже негодным отцом. Купец перенес все стоически, не по-мирски склонив голову и ничем не возражая. Это поспособствовало скорому примирению – не без участия Анны Константиновны и врача, принявшего ответственность за Ольгу.

Алиса Романовна остановилась в доме дочери с намерением следить за всем, что делается вокруг внучки, может быть не страстно любимой, но все же родной. Она считала себя вправе так поступать и не допускала мысли о том, что может как-то обременить семью дочери своим присутствием, а точнее, многими советами и постоянным наблюдением за происходящим в доме, из которого сделанные выводы сразу же выносились на обсуждение с подругами – генеральшей Елизаветой Федоровной (Семеновой) и одной еще более высокой особой, вхожей ко двору.

Вскоре Ольге было позволено покинуть стены больницы и продолжить лечение на дому. Алиса Романовна, просидев над внучкой еще три дня, вдруг засобиралась и отбыла к Невским берегам с чувством выполненного долга и нелестными суждениями о Москве и москвичах.