На следующее утро Ольга к завтраку не вышла. Проснувшись и дотянувшись до машинки, она увидела, что Евгений опубликовал стихи и масштабы интереса к ним. Девушка вспомнила, как год назад читала в этом журнале каждый новый стих Радина, как ревновала к каждому комментарию. Теперь все иначе – она смеется над ними всеми! Она выше, она настолько высока, насколько может быть высок человек! Она звезда, которой лучший поэт Вселенной посвящает лучшие стихи! Так думала Ольга, мотая бесконечную ленту ответов наивных девиц под плашкой с набранными книжным шрифтом строфами. «Они хотят себе представить, что сложены слова про них, – то их игра, и более им не доступно ничего. Не будет им ответа. Все их сердца и розы в сообщеньях – он даже не увидит их. А если бы увидел, то посмеялся простоте и пестроте сей деревенской. Я там была, и я начало, что пробудило в нем такие силы, такую бурю, которая не может и присниться простушкам этим. Мне их даже жаль. Да, мне их жаль! Жаль!» Она перекатилась на край, свесила руку, провела ею по прохладному ворсу ковра.

Анна Константиновна, вздохнув и прошептав про себя слова из Евангелия про птиц небесных[3], снова позвала горничную Ольги. Матери было ясно, что нет никакой возможности скорого разрешения возникшего между ними молчания. Анна Константиновна знала дочь и знала себя. Она не хотела быть строгой в том смысле, в котором обычно понимается строгость родителей ее круга, не хотела походить на отца. Кроме того, будучи женщиной, она, в отличие от своего супруга, не могла находиться на стороне одной только рациональной логики и в какой-то мере допускала право первенства чувств и любви в решениях дочери. Но даже поверхностный взгляд на личность Радина через экран машинки показывал ей достаточно фактов для того, чтобы считать любые чувства к этому человеку большой ошибкой. И вот эту ошибку совершает, кажется, ее младшая дочь.

Дети часто переживают, что родительское поколение не способно в полной мере понять их новых устремлений и способа жизни. Но как удивились бы они, узнав, что родительское поколение точно так же страдает от непонимания этого нового, смотрит на все как на неизученное явление природы и отвергает только лишь по незнанию, от страха.

Обедали они все же вместе, однако, кроме формальных фраз, ничего не говорили, и Ольга скоро поднялась к себе. Анна Константиновна попросила Марфу следить за дочерью, чаще к ней заходить под всякими предлогами и после докладывать о ее состоянии – такой совет вычитала она в журнале.

После обеда, убедившись, что в усадьбе все ладно настолько, насколько возможно в данных обстоятельствах, Анна Константиновна, взяв с собой Фролю, отправилась к портному: нужно было заняться летним гардеробом.

В эти часы на Марсе разыгрывались те самые события, свидетелями которых явились мои читатели. Остроумов и Коршун вскоре окажутся на орбите Марса и будут ожидать очереди на перемещение к Земле. Купец позже направит супруге короткое сообщение, подтверждающее их возвращение утром в воскресенье, хотя причины к этому окажутся совершенно неожиданными, а сейчас Остроумов был занят звонками друзьям и знакомым, способным оказать ему помощь, и сообщениями в самые разные инстанции и пока не был уверен ни в чем, но собран и решителен.

Но вернемся на Новую Якиманку. Ольга, выгнав Марфу из своих комнат, закрылась, опустила в занятенной вторые шторы (тогда принято было иметь вторые, темные шторы, сворачивающиеся позади ламбрекена), расставила свечи и, добившись желаемой обстановки, позвонила Радину. Его лицо появилось на экране. Евгений был в мятой белой рубашке, с неуложенными волосами, но сила природной красоты делала его привлекательным в любом состоянии, менялся лишь вид этой привлекательности. Они проговорили с четверть часа. Ольга чувствовала, что Евгения разговор тяготит. Он отвечал как-то рассеянно, отходил от машинки, снова возвращался. Девушка, однако, не допускала мысли о том, что Евгению в тягость само общение с ней. Нет, для Ольги это означало, что ее поэт томится вдохновением или страдает от других, а может, от себя, поддавшись снова «демонам таланта» – так Ольга именовала то, что можно было бы назвать пороками или грехами и что, по мнению девушки, составляло плату за талант.

Узнав, что Радин собирает сегодня в «Пегасе» свой кружок по случаю поэтического успеха, Ольга протянула руки к экрану.

– Жан! Я буду там с тобой!

Евгений рассмеялся.

– Это место не для таких, как ты.

– Но для каких? Я буду там, приеду, даже если запретишь!

Голос ее театрально вздрогнул на последних словах. Ольга снова почувствовала вкус самопожертвования ради искусства.

– Ведь ты прочтешь стихи впервые там.

– Может быть. А может быть, нет. Я хочу отдохнуть от всего.

Они замолчали. Радин оценивающе смотрел на Ольгу. Она с надеждой в глазах смотрела на него. Эти глаза были глубокими, чувствующими, совсем не похожими на глаза-бусины вчерашней девицы. «Им не место в «Пегасе». Да ведь она не отстанет», – подумал Радин.

– Ладно, вызови мобиль, приезжай.

– К тебе?

– Куда же еще? Возьми опять «имперский люкс».

* * *

Ольга уехала, не предупредив никого из домашних. Возвращаясь с Моховой, Анна Константиновна сердцем чувствовала, что младшей дочери дома не окажется и что вернется она снова к ночи. Когда уже подъезжали, пришла телеграмма от Марфы, что молодая госпожа уехала. Хозяйка собралась было отругать горничную за то, что сообщила так поздно, однако выяснять, что помешало автомату и куда и с кем уехала Ольга, не было душевных сил.

На кухне подгорели пироги. Терентий Осипович ругался на технику, на прогресс, на автомат, который отключился от недостатка заряда и не уследил за печью. Многие малые неприятности, в другое время способные вызвать улыбку, в этот вечер усиливали беспокойство матери и делали дом будто бы неуютным, изменившимся под влиянием времени, которое убежало вперед вместе с повзрослевшим ребенком.

Темнело. Анна Константиновна стояла у окна, глядя на огни Москвы. Двери были открыты, и через них до комнаты доносились звуки вальса: Ярослава снова и снова повторяла мелодию, упорно, с желанием. Простые, легкие переливы вальса, пускай игравшиеся тяжеловесно и со спешкой, создавали контраст с настроением хозяйки, и Анна Константиновна, нахмурившись и мысленно попросив прощения, ушла от музыки на второй этаж, в свои комнаты.

Она теперь твердо решила поговорить с младшей дочерью, поговорить обстоятельно, серьезно, без оглядки на установившиеся отношения. «Не переубеждать, но предупреждать, – думала Анна Константиновна, вспоминая наставления из журнала. – Как это правильно! А вместе с тем как сделать, чтобы она послушала? Не может так быть, чтобы я пропустила нужный возраст, чтобы она скорее повзрослела, чем я заметила… Хотя ведь возраст… Да что возраст? Кем я была в восемнадцать?.. Графиня сказала на приеме, что книги, которые мы читаем, определяют душу. И я говорю то же. Стихи этого Радина – вот беда! Он талант. Этого не хочется признавать, но следует признать. Материнское слово против его стихов – такое положенье. Здесь есть ли шансы? И главное – насколько же сильно она влюблена? Ведь это обреченное. Она не видит фотографий, не читает слухов? Боже, да вся междусеть полна этим Радиным, и с какой стороны! Будь он порядочным человеком, пусть и дураком и шутом, я отговаривала бы? Будь он порядочным человеком, я бы поддержала. Но вот он с одной, вот с другой, а дальше с третьей. Боже милосердный! Для него это игра. Станет все трагично – и будет море слез».

Звуки колокольчиков, раздавшиеся диссонансом со взятыми только что высокими нотами, заставили Ярославу остановиться. Кто-то незнакомый звонил ей на машинку. Девушка откинула кожаную крышечку и приложила к щеке прохладное стекло.

– Ярослава Владимировна? – полушепотом назвал ее имя женский голос.

– Да, это я, – ответила она.

– Прошу прощения за неожиданный звонок. Вы не знаете меня.

Голос девушки был взволнован, она торопилась.

– Ольга, сестра ваша, оказалась в очень дурной ситуации. Я боюсь, что…

Незнакомка замолчала. Было слышно, как по улице мимо нее пролетел мобиль. Когда шум затих, она продолжила:

– Не говорите никому! Только людям, которые сохранят все в тайне! Ольга в «Пегасе», на углу Настасьинского! Торопитесь!

Ярослава потерянно посмотрела на машинку, из которой теперь доносились тихие гудки. «В тайне? Но кому можно довериться?.. Ах, ведь надо спешить, некогда раздумывать!» Девушка открыла телефонную табличку и нажала строку с фамилией Волховского.

Звонок застал Дмитрия в гостиной за чтением «Космических известий». Он тотчас отложил газету и поднялся. За ним водилась эта распространенная среди военных людей привычка говорить по телефону только стоя. Ярослава еще ни разу не звонила ему, не предупредив об этом телеграммой, к тому же, судя по ее взволнованному голосу, ситуация была серьезная. Из сбивчивых объяснений девушки Дмитрий не понял, что именно произошло, каковы обстоятельства, но понял и запомнил главное: адрес. Убедив Ярославу остаться дома и пообещав, что сделает все, что возможно и невозможно, для ее сестры, он захлопнул машинку и бросился к гардеробу.

Через три минуты по лестнице уже сбегал офицер, одетый по всей форме, в положенных черных брюках и белом кителе, с фуражкой и перчатками в руках. Казалось, звонок застал его вовсе не в домашнем халате, а уже собранным и готовым.

На счастье, по Новой Якиманке как раз проезжал пустой извозчик, и Волховский, не открывая машинку, попросту вытянул руку. Мобиль остановился прямо перед ним.

– Настасьинский переулок, первый, прямо на углу. За сколько будем? – быстро, но четко спросил Дмитрий, залезая внутрь.

– Минут в пятнадцать уложимся, ваше благородие… Ан нет, даже в двенадцать – гляньте, как все свободно.

Извозчик прибавил скорость и бросил в зеркальце короткий взгляд на пассажира, разместившегося позади у правой двери.

– Ваше благородие по делам или?..

– Постарайтесь побыстрее, – проигнорировал его вопрос Дмитрий.

Машинка звякнула входящей телеграммой – Ярослава переслала номер телефона незнакомки. Офицер сразу нажал значок набора.

– Место это, – продолжил водитель, – понимаете ли, так сказать, известное в наших кругах. Часто возим-с. Вот я и удивляюсь…

– Прошу прощения, – прервал его Дмитрий, прикладывая к уху машинку.

Однако никто не отвечал. Он перезвонил еще раз, но, кроме длинных гудков, так ничего и не дождался. Написав Ярославе, что едет и что не нужно волноваться раньше времени, потому что дело может быть и пустяковое, – в общем, всячески ее успокоив, – он нагнулся к извозчику:

– Вы говорите, место известное?

– А как же! Весьма известное, скажу я вам. Это же «Пегас»! Ежели ваше благородие туда путь держат да в первый раз, то я кой-что сказал бы. – Он сделал паузу, приглаживая бородку. – Да-с, кой-что, ежели позволите, разумеется. Не ведаете, значит, что есть «Пегас»?

– Не имею понятия.

– Вот это как раз ясно-с, – продолжал тянуть разговор кругами извозчик, – уж место всяко не для вашего благородия. Хотя на этажах приличный трактир-то. Ежели вы на этажи, так он с виду приличный. Но подвалы!.. Конечно, дело не наше, дело, как говорится, личное, но ежели человек с достатком дамского общества ищет – добро, как говорится, пожаловать в нижние комнаты.

– Как вы сказали? – переспросил Дмитрий.

– Дамское общество-с. Большей частью молодежь там, знаете, из богатых. Этот, как бишь его… кружок у них, по искусствам. Знаем, что за кружок, что за искусства!.. Глядите, уже на месте. Так вы, значит, в «Пегас»?

Дмитрий торопливо рассчитался за поездку, приложив машинку к поданному словоохотливым извозчиком блюдцу, и выскочил наружу.

Перед ним сияли окна трактира. Под портиком главного входа о чем-то спорили студенты. Дул прохладный ветер, начинал накрапывать дождь. От лавки, стоящей на перекрестке, через ярко освещенную электрическими фонарями дорогу бежали трое мальчишек. Дворник в плаще, остановившись подле бордюра, кричал им в спины: «Попадетесь мне, лешачата! Ишь чего придумали!» Мальчишки, громко шлепая башмаками и невесть как сохраняя равновесие на скользких камнях мостовой, юркнули в переулок и пропали в тенях.

Дмитрий подошел к лестнице и хотел уже подняться, но тут из-за колонны вышла молодая девушка с лицом, закрытым вуалью.

– Вы Волховский?

– Да, это я.

– Ярослава мне написала, что вы приедете… что приедет офицер. Скорее, идемте.

Она короткими шагами заспешила в переулок, свернула за углом во двор и нырнула в подвал. Дмитрий последовал за ней.

– Сударыня, куда же мы?

Снизу доносилась игра тапера, а может быть, звучание хорошего унифона. Были слышны крики и смех, то грубый мужской, то звонкий женский. Девушка остановилась, огляделась и, почти прижавшись к Волховскому, прошептала:

– Ольга в десятой комнате, это прямо через зал, потом через второй, по коридору до конца и направо. Забирайте ее и уходите. Кавалер ее пьян как стелька, и Ольга тоже в ужасном виде. А этот человек… он страшный человек. Он шантажист, делает фотографии в непристойном виде, затем требует денег. Спасите же ее!

Снизу послышался кашель – по узкой лестнице к ним поднимался невысокий толстый человек. Он остановился и, нахмурившись, посмотрел на офицера.

– Ты кого притащ-щила?

Девушка, встав ступенькой ниже Волховского, ответила неожиданно уверенным голосом:

– Не твоего ума дело. Поди обратно, нечего тебе тут. Что вылез?

– Надо – вот и вылез, – проговорил тот чуть тише и стал протискиваться мимо них наверх.

Оказавшись напротив прижавшегося к стене Волховского, толстяк прищурился, вглядываясь в лейтенантские погоны.

– Обер, ваше благородь. Ну-ну-у-у…

От него пахло андромедианским вином. Этому запаху сложно подобрать земную аналогию. Он, чужой, чувствуется на Земле сразу – аромат роскоши, быстро исчезающий и поэтому снова и снова манящий к себе. Демон трактиров и кабаков двадцать девятого столетия.

Толстяк, протиснувшись наверх, шумно вдохнул. Дмитрий почувствовал, как девушка тронула его за рукав.

– Идите же!

Офицер кивнул, сбежал по ступеням, толкнул двумя руками тяжелые двери и вошел в первый зал. Не оглядываясь и не глядя по сторонам, он быстро прошел через наполненное гудением, шепотом и звоном стекла пространство и хотел было распахнуть занавеси, за которыми, вероятно, располагался второй зал, как вдруг они сами расступились и перед ним возник автомат-половой в деревенской рубахе, с венком искусственных цветов на голове и пустым подносом в руках. Увидев Дмитрия, автомат поклонился, извинился и поспешил сделать шаг назад и вбок, но кто-то из молодых господ, впятером занимавших столик у стены, ловко подставил ему ногу, и автомат, споткнувшись, растянулся между столами, вызвав взрыв всеобщего хохота. Волховский, сжав зубы, прошел мимо. Хохот стих, и за спиной его послышалось перешептывание.

Из коридора, в который входил офицер, выбежал еще один автомат в таких же белых штанах и рубахе, за ним, смеясь, прошли две девицы. На обеих были ципао, одно алое, второе голубое, в руках дорогие китайские веера. Они не обратили на офицера в белом кителе никакого внимания, и это показалось Дмитрию даже более неожиданным и странным, чем все прочее, творящееся вокруг.

Впрочем, не было времени и возможности задумываться об этих мелочах. Волховский остановился перед белой дверью с золотой десяткой, одернул китель и постучал. Ответа не было. Дмитрий постучал настойчивее. Неясно было, что теперь делать: войти без разрешения значило нарушить все правила приличия и подвергнуть невесть каким рискам себя – и как порядочного человека, и как офицера.

На его счастье, изнутри донесся басовитый возглас:

– Василь, ты?

– Волховский, лейтенант императорского флота, – громко ответил Дмитрий. – Я хотел бы увидеть Ольгу Остроумову.

Секунд на десять за дверью воцарилась тишина, затем фигурная ручка повернулась, дверь отошла в сторону, и перед офицером возникла высокая широкоплечая фигура.

– Тебе что надо?

– Я хотел бы увидеть Ольгу Остроумову, – твердо чеканя слова, повторил Волховский.

Вышедшему к двери мужчине было на вид лет тридцать. Гладкое лицо, густые черные волосы, стянутые в пучок на затылке, темно-красные, широкие книзу брюки, розовая, в белую полоску рубашка, расстегнутая наполовину и открывающая полную кудрявых волос грудь. От него пахло дорогими духами, нанесенными не в меру, и выпитым раньше алкоголем.

– Ты адресом ошибся, моряк, – произнес он и хотел было захлопнуть дверь, но Волховский схватился за нее правой рукой.

Мужчина удивленно поднял брови.

– Ты не понял? Ты знаешь, кто я такой?

Они смотрели в глаза друг другу, и в этот момент из комнаты донесся громкий стон и неуверенный, молящий голос:

– Жан! Жан, спаси меня!..

Узнав Ольгу по искаженному не то страданиями, не то алкоголем голосу, Волховский проскрежетал «сударь!», рывком распахнул дверь и прошел мимо качнувшегося в сторону и схватившегося за стену детины.

Девушка лежала на полу, на белой простыне, в круге из горящих свечей. Справа и слева от нее стояли треноги с фотокамерами. Кроме дивана, в комнате не было мебели, а стены закрывали тяжелые портьеры, отчего казалось, что за ними ночные окна.

– Жан, это ты!.. Жан, я так счастлива, ты не представляешь!.. Скорее, спаси меня!

Ольга вытянула руки в сторону офицера. Речь ее была неразборчива, глаза будто остекленели и напоминали глаза дешевых автоматов. Она попыталась приподняться. Волховский бросился к ней. Девушка не могла стоять, и Дмитрий подхватил ее на руки.

– Ей нужна помощь. С вами разберемся позже.

Он направился к выходу, внутренне готовый встретить сопротивление со стороны подозрительного хозяина комнаты, однако никакого сопротивления не последовало. Волховский быстрым шагом проследовал через два зала, где его также никто не пытался остановить или окликнуть, хотя сзади слышались пьяные смешки и, должно быть, говорились грубые шутки.

На лестнице, ведущей в переулок, никого не было, незнакомка с вуалью, встретившая его у трактира, исчезла. Дмитрий остановился: ему показалось, что Ольга потеряла сознание. Он спешно положил ее. Пульс девушки был слабым и неровным, лицо – неестественно бледным, руки – холодными.

– Ольга Владимировна, вы меня слышите? – спросил офицер, с тревогой глядя на закрытые глаза с длинными черными ресницами.

Позади них, в зале, грянула музыка. Кто-то выглянул в коридор, но дверь тут же затворилась. Сверху тянуло прохладой и дождем. Дмитрий достал машинку, не набирая номера, зажал вызов, чтобы связаться с телефонисткой… однако связь пропала. Соединения с междусетью тоже не было. «Что еще за новости?! Срочно нужен врач!»

Офицер осторожно поднял Ольгу на руки и поспешил наверх. Позвать на помощь! Может быть, сразу остановить мобиль, довезти до ближайшей больницы! Он плохо знал Москву, но водитель выручил бы. Дворник на перекрестке. Отделение полиции – он заметил вывеску по дороге. Наверху он выберет скорейший путь.

Однако в тот момент, когда голова офицера показалась из подсвеченного тусклой лампой проема подвального выхода, кто-то ударил его тяжелой дубинкой по затылку. Мир пропал. А когда вернулся, Волховский обнаружил себя лежащим на тротуаре. Голова болела, трудно было сфокусировать взгляд. Сверху падали редкие крупные капли дождя.

У следующего дома в глубине переулка высокий человек в сером плаще силился впихнуть кого-то в мобиль через заднюю дверь. Мысль о том, что беспомощная фигура – это Ольга, заставила офицера с рычанием преодолеть слабость, вернуть себя на ноги ранее всякого положенного в такой ситуации срока и броситься к мобилю.

То, что случилось в следующие мгновения, почти не отложилось в его памяти. Был только враг и результат: незнакомый человек, лежащий на мокрых камнях мостовой, он и Ольга. Течение времени будто изменилось. Подбегали люди, кто-то кричал прямо около его уха:

– Ты что творишь?!

Издалека неслись потоки брани, похожие на иностранные слова. И снова рядом громкий бас указывал кому-то:

– Ну, что рот раззявил? Беги, ищи городового или ночного!

В голове Дмитрия не было совсем никакого понимания, все казалось странным спектаклем. Снова тянуло его в темноту забытья, и он не мог этому сопротивляться.