Анна Константиновна о драматических земельградских событиях ничего не знала. К вечеру ждала она с визитом Степаниду Григорьевну Мельникову, супругу купца Мельникова, свою давнишнюю московскую подругу, и была вся в предвкушении спокойных бесед и душевных откровений. Но пятница окатила ее кучей хлопот по хозяйству.
Было надобно утвердить блюда к воскресному обеду. Супруг мог вернуться в воскресенье, по крайней мере, в последней переписке указывал Остроумов на такую возможность, и тут выяснилось, что у Терентия Осиповича, заведующего столовыми делами и поварами (точнее, старшего над поварами-автоматами), недостаток того и этого, потому что в обыкновенном месте нужного нет и надо ехать ему самому выбирать в другой лавке, и так далее и так далее. Касалось дело и вечерних сладостей, и Анне Константиновне ужасно захотелось проехать на Петровку и выбрать все лично, но тут приключилась авария с электричеством.
Один из домовых автоматов, Тишка, от этой аварии потерял сознание. Ему вызвали неотложно мастера. Все очень переживали, и более прочих, кажется, Консилий Никитич, управляющий. К счастью, все обошлось. Мастер тем не менее рекомендовал как можно скорее заменить в доме один сложный прибор, назначения которого Анна Константиновна толком не понимала, но понимала, однако, что дело связано с безопасностью ее семьи.
Ко второму завтраку в усадьбе началась большая суета. Бегали три мастера со своими автоматами, носили лестницы, тащили какие-то провода, лезли под крышу. Управляющий, высокий свежий старик с подведенными к усам бакенбардами и густыми подвижными бровями, бегал всюду за ними. Он относился к вверенному ему имению с большой искренней любовью, и в такие моменты больно было на него смотреть.
После обеда в доме наконец воцарилось привычное спокойствие. Анна Константиновна сидела в боковой галерее среди цветов и читала номер «Журнала для хозяек», когда к ней подошла с озабоченным лицом гувернантка. Ирина Гаевна Шен, преподаватель изящных искусств, обучала хозяйских дочерей поэзии, музицированию и, так как происходила из русско-китайской семьи, должна была, по разумению матери, способствовать скорейшему освоению сложного языка, ставшего в последние годы необходимым в свете. Ей удавалось как-то ладить с Ольгой, что было недостижимо для любого другого учителя, а впрочем, отношения буквально со всеми в доме сложились у Ирины прекрасные, и служила она у Остроумовых уже без малого десять лет.
– Анна Константиновна, прошу прощения, что отвлекаю вас…
Анна Константиновна заложила страницу атласной лентой и повернулась.
– Нет-нет, Ирочка, что случилось? Я слушаю.
– Мы с Ольгой Владимировной занимаемся обычно в эти часы китайской поэзией, да что-то нет ее нигде…
– Ну как же нет? Обедали вместе… Ах, не может быть, чтобы опять она отправилась в город!
Анна Константиновна достала машинку, промотала ленту номеров и выбрала нужное лицо.
– Марфуша, ты не видала Ольгу?.. Нет? Поди узнай, не выходила ли она.
Оказалось, что сразу после обеда младшая Остроумова действительно вызвала извозчика и уехала, не сказав о своем отбытии никому ни слова. В ответ на полные тревоги телеграммы матери она написала только: «Я приглашена на съемки. Это важно для меня. Все хорошо, я ввечеру напишу». Анна Константиновна прочла сообщение трижды, не нашла вразумительных слов для ответа и, расстроившись, отправилась в комнату готовиться к ужину.
Сама она выросла в семье весьма строгих порядков и по крайней мере в мыслях желала быть гибче с детьми. В журналах, которые любила она читать, в последнее время популярен был такой подход: устремления ребенка не следует ни угнетать, ни насаждать, а следует давать ему такое воспитание и окружение, чтобы сам он тяготел к хорошему, а от дурного уставал, разочаровывался в дурном. Хотелось следовать журналу, поскольку бороться с собственным характером, с годами все более напоминающим отцовский, невозможно без сторонней поддержки – так образовывались любимые авторы, которым Анна Константиновна даже писала через редакцию.
Вечер проводили хозяйка и ее гостья в малой гостиной, на диванах, среди изумрудных шелков, украшенных золотыми узорами. С холстов, облаченных в резные рамы, на них смотрели великие мужи тысячелетней империи: полководцы, ученые, открыватели земель, мыслители и богословы – всего тридцать два портрета, уменьшенные вдвое копии знаменитых полотен. Тридцать третьим, в центре южной стены, восседал на белом коне государь-император Александр Николаевич. Взгляд его, направленный вверх и вдаль, выражал и боль, и надежду и успокоительно действовал на Анну Константиновну. «Делать надобно что в твоих силах. Но что за пределами этих сил – на то уже нет воли человека, а только воля Божия». – Сейчас эти слова, как ей казалось, сказанные государем (а на самом деле принадлежащие иеромонаху Семилунскому отцу Филофею), всплыли в ее памяти, и она удачно прибавила их к разговору, вращавшемуся вокруг городских и домашних новостей.
Происходящее из сказанного изречения отношение хозяйки дома к собственным заботам, будь то проявление силы или слабости (не нам судить), оказывалось чаще верным. Но не как хозяйка, а как мать она ничего не могла поделать с волнением за судьбу своего младшего ребенка и с большим трудом удерживалась, чтобы не перевести разговор на тему воспитания детей. Компаньонка ее один лишь раз спросила про младшую дочь, и Анна Константиновна, тут же пропустив на лицо смущение, ответила:
– Она теперь занята в искусствах: стихи, театр, кинематограф…
– Так это же прекрасно! – обрадовалась гостья, поняв все в положительном ключе, что лишь усилило неловкость хозяйки. – Говорят, что театр, и особенно кинематограф, раскрепощают. Помогают человеку встретиться со своей душой и увидеть свои достоинства. – Степанида Григорьевна чуть подняла брови и прибавила: – И недостатки.
– Ах, этот кинематограф! Мне кажется, детям надо больше читать. И конечно, не то, что они читают. Что любили в юности мы? Графа Толстого, затем Пушкина, а из новых Дорсинского, Орлова, Светловича…
– Допотопные книги? В юности? Никто их по своей воле не читал. Только по указанию учителя.
– Разве? Я помню, что читала Пушкина сама и с удовольствием. У нас дома, еще в Петербурге, было такое замечательное издание с цветными иллюстрациями, на которые смотришь через специальные очки, и все оживает, как в кино. – Анна Константиновна ностальгически вздохнула и продолжила: – А романы Орлова буквально учат любить, строить свое счастье.
– С этим согласна. Жаль, что он так скоро вышел из моды. Жил бы на тысячу лет раньше…
– Вот уж точно! А у молодых я одного никак не пойму – этой тяги к нигилизму. Сначала отрицание, а через него оправдание пороков? Вы слышали о мрачниках? Кажется, так называют себя авторы этих жутких пьес.
– Они все так себя называют. Это же целое движение!
– Движение? – нахмурившись, переспросила Анна Константиновна.
– Ну да, самое что ни на есть движение. На машинке я давеча рекламу видела – модный магазин, исключительно для этих самых мрачников. Я думаю, это с Марса пришло… Или нет, должно быть, это Офстриц! Вы знаете?
Гостья наклонилась вперед с таким видом, будто собиралась поделиться тайной и уже предвкушала удовольствие от раскрытия этой тайны.
– Офстриц… Что-то знакомое…
– Константином его звали. Он так и подписывал себя: «Константин», без фамилии. Популярный у молодых людей музыкант, поэт, художник – словом, артист. Так его за вольнодумство сослали в Дальнекузнецк. В каком году это было?.. – Мельникова начала загибать толстые, украшенные громоздкими перстнями пальцы, но тут же бросила. – Ну, неважно. И вы представляете, этот Константин будто бы умер там жуткой какой-то, не своей смертью, а память его поместили в голову автомата, и этот автомат в тайной пещере сидит, подключенный к междусети, и всякую ересь пишет!
Купчиха перекрестилась, и Анна Константиновна повторила за ней. Она, впрочем, догадывалась, что услышала только что выдумку, каких найдется не одна на разных междусетевых страницах, но, во всяком случае, согласна была с тем, что вредные идеи, откуда бы они ни шли, распространились в последнее время слишком широко.
Радин более всего походил на подобных названному музыканту вольнодумцев, и теперь он казался матери Ольги еще опаснее.
Ольга вернулась в одиннадцатом часу. Анна Константиновна не вышла к ней, хотя ей, разумеется, доложили сразу, как только завидели на улице выходящую из мобиля дочь. Она ждала, что Ольга придет сама если не извиниться, то, по крайней мере, успокоить волнение, сказать хоть слово ради семейного порядка. Этого, однако, не случилось, и Анне Константиновне пришлось позвать к себе Марфу, горничную Ольги, чтобы осведомиться о ее состоянии.
– Нет-нет, молодая госпожа здоровы и, кажется, в хорошем расположении. Прикажете что-то передать? – защебетала Марфа своим не по-человечески милым голосом.
– Ничего не надо. Ступай… Хотя постой. Что за мобиль ее привез? Извозчик?
– Вот этого не знаю. Сейчас соединюсь с Ятимом…
Она замолчала. Глаза горничной будто остекленели, как бывает у мертвых. Длилось это всего секунду, но Анна Константиновна, всегда с трудом переносившая такие проявления механического у автоматов, почувствовала легкий приступ тревоги, как будто в комнате вдруг оказался совершенно чужой человек, и даже не человек вовсе, а какое-то потустороннее существо.
– Извозчик. Мобиль из дорогих, новый, ставропольский, белый.
Анна Константиновна махнула служанке, чтобы она ушла, и та скрылась за дверьми. «Господи! Бездушные существа! Но что же такое со мной? Отчего такой испуг? Они ведь это делают по сто раз на дню. Должно быть, просто утомление…»
Хозяйка позвала Фролю, которая прислуживала лично ей, и велела готовиться ко сну. Девушка-автомат кивнула и заспешила в спальню.
Ольга лежала на покрывале, закрыв глаза и раскинув руки. Ей не хотелось переодеваться ко сну, не хотелось вообще что-либо делать сейчас, а только вот так лежать и улыбаться.
Она не поехала к Евгению. Она не была даже уверена, что ей этого хотелось, – такая ночь была бы слишком простым завершением дня. Но это возвращение в шикарном мобиле по вечерним улицам Москвы… Она не могла подобрать слов лучше, чем были уже сказаны поэтом. Никто не мог.
В те самые минуты, когда плавала Ольга в розовой дымке воспоминаний о чудесной поездке, Евгений отправлял стих, сложенный при ней и посвященный ей, редактору крупнейшего межсетевого журнала. Радин лежал снова в ванне, набирал строчки мокрыми пальцами, а сидящая рядом девушка все пыталась мешать ему, хватая то за руку, то за плечи и плеская водой в лицо. Евгений отталкивал ее, но так, чтобы ей было понятно, что игра актеру нравится. Длинные прямые влажные черные волосы девушки пахли мандарином, глаза блестели, как две черные жемчужины… «Да как же тебя зовут?» – вдруг подумал Евгений, повернувшись и уставившись в эти будто нарисованные глаза.
Девушка караулила его у парадного и подбежала, прося автограф. Он взял вечную кисть из ее изящной ручки и ожидал листка или блокнота, а может быть, своей фотокарточки, но та вдруг скинула платье с левого плеча: «Вот здесь!» Евгений бросил письменный прибор в кусты и оттолкнул незнакомку, сказав что-то, должно быть, грубое, но девушка, по-кошачьи улыбаясь, снова подошла к нему. Все повторилось еще раз, и оба вдруг поняли, что эта игра им нравится… Теперь она сидит рядом, а он не помнит, как ее зовут.
– Je veux t’appeler Image, – произнес он.
– М-м? – улыбнулась она, не понимая.
– Хочу называть тебя Имаж.
– Это на европейском языке? Ты говоришь по-европейски?
Радин сделал неопределенное движение рукой.
– Ты знаешь, что европейский – это не один язык? Их много.
– Мне казалось, что один. Как же тогда они не путаются?
– Дай дописать, Имаж, и я покажу тебе, как не запутаться. Даже научу говорить что-нибудь милое и глупое.
Девушка спряталась за бортик ванны. Радин набрал строки, не перечитывая, отправил сообщение и расслабил руку. Машинка упала в воду.
Стих его в одну ночь стал самым передаваемым в дамских телеграммах, породил кучу продолжений, по большей части весьма вульгарного свойства, и собрал столько воздыхательных отзывов, сколько давно уже не собирали поэтические публикации в междусети. Висевшая подле этого стихотворения реклама за несколько дней принесла Евгению сумму, сравнимую с годовым доходом лучших актеров. Рекламировались духи Арброка «Марсианские ночи».