Старик ждал нас со своей повозкой на молу в Пор-Виане. Он сдвинул ящики, чтобы я смог сесть сзади, свесив ноги. Ронан бросил свой мешок рядом с моим:

– Удобно сидеть?

Я кивнул и спросил:

– Куда едем?

Он закурил, дал сигарету и мне.

– А куда мне, по-твоему, везти племянника?

Нет ответа.

– К себе домой, на время, пока все не утрясется!

– Что утрясется? – спросил старик.

– Они с отцом разругались.

Я опустил глаза. У Ронана на все был ответ.

Он потрепал коня по холке, оглянулся на меня:

– Угадай, как его зовут?

Откуда мне было знать.

– Анри Кёй, как министра рыбной ловли.

И что с того? Я не понимал. Он улыбнулся:

– Сейчас поймешь.

Старик хлестнул коня:

– Но, Анри Кёй! Пошевеливайся!

Капитан снова повернулся ко мне:

– Понял, новый юнга?

Ронан Кадарн жил в большом двухэтажном белом доме с садом у дороги на Пор-Беллок. К стене были прислонены два велосипеда. Соседей поблизости нет. Старый моряк оставил нас на дороге, во двор заходить не стал.

– До пятницы, капитан?

– Да, до пятницы. Отчаливаем в пять.

Тот кивнул, машинально повторив:

– Пятница, в пять.

Стегнул Анри Кёя. Помахал рукой на прощанье. И колеса загрохотали по камням.

Хозяин открыл дверь.

– Разувайся.

Он снял сапоги.

Вот не думал, что у него такой дом. На окнах легкие белые занавески, на столе вышитая салфетка, на подлокотниках кресел тоже. Большая раскрашенная деревянная статуя Мадонны с Младенцем, дерево источенное. Запах воска. Посудный шкаф и старый буфет натерты до блеска. Я провел пальцем по вырезанным на дверцах лицам мужчины в круглой шляпе и женщины в чепце.

Ронан наблюдал за мной. Мне начинала нравиться его улыбка.

– Ты, должно быть, догадался, что я живу не один.

Я неуверенно кивнул. Две стопки белоснежных, пахнущих свежестью простыней ждали, пока их уберут на место. На низком столике швейный несессер и мужская куртка с продранным локтем.

– Садись, юнга.

Вокруг большого стола были расставлены шесть стульев. На спинке каждого те же лица. Перед тем как сесть, я снял со стула яркую подушку.

Хозяин это заметил.

– Слишком мягко для тебя, колонист?

И тоже сел. Снова улыбнулся.

– Если хочешь, можешь спать на полу.

Придвинул два стакана, откупорил стоявшую на столе бутылку вина.

– Выпьешь?

Я не стал отказываться.

Он посмотрел на меня.

Долгая пауза.

– И что мне с тобой делать, Бонно?

Вино было горьким и теплым. Я поморщился.

– Мсье привык к лучшим винам?

Я не ответил.

Он встал, подошел к окну, приподнял занавеску.

– Проще всего было бы посадить тебя на «Солакру».

Вернулся к столу.

– На что?

– На паром до Киброна, «Эмиль Солакру».

Он думал, что жандармы будут несколько дней следить за причалом, а потом бросят. И мы с ним, когда станет поспокойнее, вместе переправимся на континент.

– Дядя с племянником решили прокатиться. Понимаешь, в чем фокус?

Я понимал.

– Ты будешь со мной, затеряешься среди двух с половиной сотен пассажиров. И все шито-крыто.

Он наполнил свой стакан.

– Еще налить?

Да, немножко. Пить я не умел.

– Вот только мне нечем заплатить за билет.

Он искоса глянул на меня:

– Это не твоя забота, сам разберусь.

Я поставил локти на стол, подпер голову руками.

– Зачем вы это делаете?

– Что – это?

– На что я вам сдался?

Он залпом выпил вино.

– Ты? Ни на что. – Налил себе еще. – До тебя, Бонно, мне дела нет! Я зол на этих подлецов.

– На каких подлецов?

Он снова выпил.

– На всех. Все они подлецы – судьи, ваши надзиратели, жандармы, священники, послушные газеты, эти брехуны, которые корчат из себя вершителей правосудия.

Он грохнул стаканом о стол.

– И еще эти рыбаки, которые выдали мальчишек, уцепившихся за буи.

Он скрестил руки.

– Вот на кого я зол, Бонно. На этих подонков.

Он посмотрел на мой брошенный на пол мешок.

– Ты для меня – не цель, ты для меня – средство им навредить.

Я не все понимал. Он говорил, как учителя в колонии.

На отлив окна села чайка.

– А ты никогда никому не помогал?

Камиль Луазо вопил у меня в голове. Со вчерашнего дня его смертельно бледное лицо появлялось передо мной, стоило только закрыть глаза. Я слышал его голос, как будто мы с Камилем находились в одной комнате.

– Пытался.

– Хотя думать о других тебе не свойственно?

– Да, за мной такого не водится.

– Ну а за мной водится. Я помогаю, потому что когда-то помогли мне.

Запрокинув голову, он допил вино. А потом встал. Надел куртку.

– Вы куда?

– Новости узнать.

Я приподнялся.

– Нет, юнга. Ты остаешься здесь.

Он встряхнул свой большой берет.

– Пойду прощупаю обстановку в порту. И поболтаю про моего племянника.

Ронан Кадарн не стал меня запирать. Просто захлопнул дверь. Я был свободен. Его велосипед прошуршал по гравию. Впервые с самого детства я остался один. Один – без клетки, без запоров, без скрежета решеток, без тяжелых дверей. Я налил себе еще стакан, до краев. Наклонился, чтобы отхлебнуть вина. Хлюпнул, как мой дед, когда ел похлебку. А потом встал. Сунув руки в карманы, обошел большую комнату. На стенах карандашные рисунки, виды Ле-Пале и Созона. На камине фотография в рамке: двое стариков позируют на фоне нарисованного заката. Пол, выложенный темно-красными шестигранными плитками, навощен, как и мебель. Я открыл дверцы посудного шкафа, выдвинул ящики буфета и стола. Я никогда раньше не видел фарфоровых тарелок и бокалов на ножках. Если не считать того раза, когда прислуживал за столом у Козла. А, нет, наверное, видел еще раз, когда мы с братьями Ролен забирались в дома в Майенне. Все ушли семьями на праздник урожая, деревня была безлюдна. Я украл супницу, три подушки с вышитыми головками косули и позолоченный перстень с печаткой. Перед тем как сунуть в свой мешок пару подсвечников, Люсьен Ролен потряс ими над головой и засмеялся:

– Я – Жан Вальжан.

Он прочитал десять страниц романа Виктора Гюго. Каторжник из Тулона был его кумиром, но с дядюшкой Мадленом он еще не повстречался. Побеги его завораживали, а искупление не занимало.

В ящике низкого столика лежали шесть золотых ложечек. Я взвесил одну на ладони. Не могли они быть золотыми. Это невозможно. Только не у рыбака, который промышляет сардину. Значит, точно позолоченные. Все же немножко золота. Сколько я мог бы за них выручить? Сто, двести франков? Вместе со стоявшими на буфете часами и коллекцией стеклянных зверей, может, и до тысячи бы дошло.

Я высыпал ложечки на стол. Спрячу их в берет. Я не стал этого делать.

Может, где-нибудь в доме найдется что-то получше.

Сердце колотилось так, что больно было. И в висках стучало. Я налил себе еще стакан. Меня трясло. Вино выплеснулось на пол. Ни в кухне, ни в прачечной ничего интересного не оказалось. Напротив лестницы, ведущей в подвал, была тяжелая металлическая светло-голубая дверь. Запертая на два замка. Я сунул нож в карман и взбежал на второй этаж. Три двери. Сначала – крохотная комнатка: кровать, заляпанный фиолетовыми чернилами письменный стол, стул с соломенным сиденьем, ночник, пустой тяжелый деревянный шкаф. На письменном столе дремали два плоских оловянных солдатика. Один – француз, идущий в атаку с полной выкладкой и примкнутым штыком. Серо-голубая шинель, обмотки, адрианка, фляга на ремне через плечо. Рядовой 95-го пехотного полка – так было написано черными буквами снизу подставки. Другой – немец в каске с шипом, в одном сапоге, в положении для стрельбы лежа. Эти простецкие игрушки не стоили ничего. Я вышел из комнаты.

Другая дверь вела в кабинет со столом, заваленным газетами, письмами и морскими картами. На полке деревянная модель «Святой Софии». В большой металлической картотеке ничего, кроме карточек. На шкафу стопкой сложены приходно-расходные книги. Ключ в замочной скважине. Еще какие-то папки, планы, старый заплесневелый кранец, номерной знак судна из Оре. Сверху свалилось что-то свернутое в трубку – это оказалась старинная карта Морбиана и полуострова Киброн. Выгоревшая, выцветшая, краски поблекли. Я лизнул палец. Бледно-голубое море линяло. Это была настоящая акварель. Не гравюра. Я чуть не закричал. В левом нижнем углу дата: 1891.

Карта прошлого века должна стоить целое состояние. Я хотел сунуть ее под куртку. Я засомневался. Сначала надо зайти в другую комнату, в хозяйскую спальню с большим бельевым шкафом. Я придвинул к нему стул. И улыбнулся. Честные люди слишком глупы. Все они прячут свои сбережения среди постельного белья или на шкафу. Это мне Жан Вальжан рассказал. Ролен говорил – никогда не промахнешься. Их деньги спят в пыли или между веточек лаванды. Мне не видно было верха шкафа. Я шарил наугад. Мои пальцы коснулись железной коробки, обвязанной веревочкой. Я снял ее сверху. Сел на кровать.

У меня перехватило дыхание.

Там были три плотно скрученные пачки купюр по тысяче франков. Еще были купюры по пятьдесят и с полсотни фиолетовых пятифранковых. Одну такую я держал в руках в колонии после драки. Цена моего молчания. С выгравированным парусником. И грузчиком, который с мешком на спине поднимается на причал. Но других купюр я никогда не видел.

Я положил на ладонь сверток тысячефранковых. Я знал, что никогда в жизни у меня в руках не окажется таких денег. А потом я заметил на дне коробки коричневые конверты. Я снова понадеялся на деньги, но увидел имена рыбаков. Старательно выведенные – Ален, Панчо, Периг, Матье Биан. Для каждого свой конверт. Даже у Ронана был свой.

На листке, нарочно зажатом крышкой, было написано: «Это мое завещание». Документ, которым Ронан Кадарн завещал свое судно и дом Софи Кадарн, своей супруге, урожденной Мевель. Кроме того, он оставлял ей все деньги, какие будут в этой коробке в день его смерти. Все свое состояние. Он не любил банкиров и не доверял нотариусам. «Составлено и полностью написано от руки в Созоне 14 мая 1931 года» – и подпись рыбака. А на обороте своей последней воли он написал карандашом «личное замечание»: «Кто бы мог подумать, что экономический кризис в далекой Америке поставит на колени бретонских рыбаков и крестьян? Если бы не судно моего отца и не рыбный прилавок моих дядьев, я оказался бы на улице. Нас ждут трудные времена. Пусть тот или та, кто прочтет эти строки, помолится за бедного рыбака».

Я глубоко вдохнул. У меня пересохло во рту. Я закрыл глаза. Я только что понял. Я собирался украсть жизнь Ронана, наследство Софи и заработок команды.

«Ну и что?» – спросил Злыдень.

– Это подло, – ответил я.

Я выхожу из дома с деньгами в руке. Хозяину оставляю старую морскую карту и золотые ложечки. Вскочив на велосипед, мчусь прямиком на причал в Ле-Пале. Я могу купить на эти деньги билет до Киброна и сесть на паром. Кроме своего мешка, я взваливаю на спину две рыболовные корзины, и дело сделано. Я – племянник Кадарна, юнга со «Святой Софии», возвращаюсь на континент к отцу, его зовут Янн. Оттуда я поездом еду в Париж. В город, среди улочек которого легко затеряться. И растворяюсь в толпе торговцев, бродячих циркачей, уличных девок, тощих художников, крикливых стекольщиков, трубочистов с черными от сажи лицами, чистильщиков обуви, разнорабочих в поисках заработка, попрошаек, солдат в увольнении, растерянных крестьян, школьников, воров и обывателей.

Шлепаю тысячную купюру на стойку, и хозяйка сдает мне меблированную комнату. А потом я пью вермут за здоровье братьев Ролен на террасе кафе, вытянув ноги на тротуар. Погода прекрасная. На мне модный пиджак, брюки со складкой, двухцветные ботинки, в манжетах запонки, волосы отросли и прикрывают шею. Я купил себе вересковую трубку с длинным тонким чубуком. Я курю английский табак. Передо мной лежит парижская газета без расписания приливов и отливов и цен на свежий улов. Я не ищу работу. Мои деньги всегда при мне, в зашитом кармане. Я каждый вечер их пересчитываю. Они шуршат у меня в пальцах. Я оставляю официантам чаевые. Я иду в кино, посмотреть на Гарри Бора в роли Жана Вальжана. Покупаю темные очки, чтобы выглядеть загадочно. Ищу милую девушку, которая ничего обо всем этом не знает. Катаю ее по городу в своем «лимончике», «ситроене 5 CV». Таком же, как у счастливой семьи из Лаваля. Машу рукой бедному мальчику, который с завистью смотрит на нас.

Я вернул деньги в старую коробку из-под печенья. На крышке и по бокам у нее были картинки бретонской свадьбы, с танцами и волынками. Ржавчина разъела улыбку жениха. Взобравшись на стул, я вернул на место казну. И долго стоял, держа руку на крышке и глядя в пол.

Я не мог.

Я видел рыбаков, согнувшихся над сетями, улыбку Алена, взгляд Панчо. Ронана, бережно возвращающего мне мой нож. Видел его глаза, слышал его голос.

Я не мог.

Я вернул морскую карту в железный шкаф. Ложечки – в ящик. Поправил часы. Допил вино. Вымыл стакан. Снова сел за стол. Сложил руки на деревянной столешнице, развязал ленточку на запястье, засунул ее в карман вместе с беретом, уронил голову на руки. Я тихонько дышал, закрыв глаза. У меня с души свалился огромный камень, я почти успокоился. Злыдень кривлялся у меня за спиной. Он хохотал, приплясывал, выхватывал из карманов деньги и швырял их мне в лицо. Положил мне руку на плечо.

«Ты лучше меня, Бонно! В этом дело?»

Он жонглировал золотыми ложечками.

«Думаешь, ты честнее всех нас?»

А потом он нахмурился и кинулся на меня, замахнулся ножом.

Лезвие вошло в плечо, меня будто обожгло.

Запузырилась кровь.

Я закричал.

– Что с тобой, юнга? Что-то случилось?

Я проснулся.

Посреди комнаты стоял хозяин.

Он снял куртку, бросил на стол газеты.

– Ты знаменитость, надо же! В газетах только про тебя и пишут! – И засмеялся. – Репортеры называют тебя «пятьдесят шестым».

Всех беглецов поймали, кроме меня.

Ронан рассказал, что человек пятнадцать кинулись к «Араоку», учебному двухмачтовику колонии, стоявшему на якоре в порту Ле-Пале. На штурм их повел Озене. По его словам, это было единственное на острове судно, которому не страшны ни ветер, ни шторм. Он уже выходил на нем в море, его спутники тоже. Попробовать стоило. Когда они добрались до порта, судна там не было, зато были жандармы, которые открыли огонь поверх голов из пистолетов строевого образца. «Араок» снялся с якоря накануне, ушел за рыбой к берегам Испании. Беглецов поймали в ландах. Другие пытались украсть лодку. Трое бросились в воду. Их выловили, на причале избили, сковали вместе наручниками и вернули в колонию.

Жена хозяина была рядом с колонией, когда привели тех, что попали в ловушку в порту. Она ему и рассказала. Их было двенадцать, скованных по двое, понурых. Когда они подошли к ограде, Озене потребовал, чтобы им открыли главные ворота. Они сдались, они проиграли, но хотели вернуться в камеры с достоинством. Отказ. Тогда все они уселись на свои цепи. И тюремщики их избили. По тюремщику на мальчишку. Били тяжелыми башмаками, плетками. Двое лупили так ожесточенно, что в кровь ссадили кулаки.

– Скоты, вы чуть не убили своих наставников!

Громче всех орал Шотан.

Ле Гофф совсем спятил. Он колотил по воздуху здоровой рукой и обзывал колонистов мерзкой немчурой. Даже Козел вышел и угрожающе вертел своей тросточкой.

– Давите этих паразитов!

Подоспели жандармы. Один из них выхватил пистолет. Жена сказала хозяину, что тогда же по береговой тропинке подошли еще два беглеца. Совсем малышня, не старше двенадцати лет. Пришли сдаваться, брели с поднятыми руками.

– Берегитесь, здесь что-то нечисто! – крикнул один из охранников.

Трое других накинулись на детей и принялись избивать их.

– Через главные ворота? Кем вы себя вообразили? – Шотан был вне себя. – А почему бы не с воинскими почестями?

Парадный вход не открыли. Снова крики, пощечины. Беглецы попарно вошли в колонию через узкую красную дверь, предназначенную для заключенных.

Двое надзирателей отцепили Озене от его напарника и повалили на землю. Он отбивался. Они заставили его идти на четвереньках.

Так он и вошел в большой двор, на четвереньках, весь в грязи.

В порту Созона каждый рассказывал о своих подвигах. И Ронан в лицах изобразил охотников. Один из них хвастался, что попросту крикнул: «Кому дать сигареты?» – и коротко свистнул в темноте, чтобы выманить беглецов, оставалось только защелкнуть наручники.

– Я так собаку подзываю. – И свистнул в два пальца. – Вот так!

Другой, сидевший на террасе кафе, рассказал, как он, вооружившись фонарем, нашел в грязи маленького беглеца со сломанной щиколоткой – мальчишка угодил в рытвину на дороге.

Заметив, что репортер из «Детектива» делает заметки, этот тип поднялся со своим стаканом холодного белого вина:

– Эй, журналист! Если хочешь, можешь записать мое имя: Анри Лагорс, сборщик дорожной пошлины с моста Альбера Луппа, соединяющего Плугастель и Ле-Релек-Керюон.

Турист так гордился собой, что даже сообщил фотографу из журнала: он – служащий генерального совета департамента. А когда оба парижских журналиста уже направлялись к другим свидетелям, он стал называть им тарифы за переход через мост.

– Пятьдесят сантимов за пешего, конного или повозку, за осла, овцу и свинью, но за собаку всего двадцать пять. – Никто его не слушал, но он продолжал: – И мой пункт сбора пошлины открыл Гастон Думерг! Вы это знали? Я там был! Я видел президента республики вот как вас. А епископ Кемпера мне даже руку пожал.

Ронан передразнивал его, семенящего следом за специальными корреспондентами.

– Не хотите узнать, что он мне сказал, этот беглец со сломанной ногой?

Репортер резко остановился. Развернулся, и фотограф тоже. А турист упивался этим мгновением, крутил головой вправо-влево, глядя, как собираются любопытные.

– Он хныкал: я не колонист, я сын фермера, заблудился в темноте.

Все засмеялись.

– Погодите, это еще не все! – воскликнул сборщик пошлины. – Сколько ему могло быть? Двенадцать-тринадцать. Он всю ночь ел шелковицу, и потому под носом у него были черные усы!

Теперь он и сам расхохотался. А журналист молча и без улыбки записал эту историю.

Я заледенел. Не отозвался. Не заговорил. Ни о чем не спросил.

Сгорбился над лежащими передо мной газетами.

Хозяин, сдвинув брови, разглядывал меня.

– Юнга, ты читать-то умеешь?

– Да.

Я пробормотал, что у меня есть свидетельство о начальном образовании и что я воровал газеты из директорской мусорной корзины. Да, я умею читать, писать и считать. Тогда он развернул на столе региональное издание и постучал пальцем по мятому листку. Серьезный бунт вспыхнул в исправительной колонии Бель-Иля. И дальше: 56 заключенных напали на сторожей в столовой, троих ранили, украли у них ключи и сбежали.

– А это?

Он широким жестом развернул «Республиканский Запад».

Мятеж на Бель-Иле – заголовок на третьей полосе.

Я взял в руки газету.

Все колонисты возвращены в колонию и помещены в камеры. Лишь одного беглого мятежника найти не удается.

– Ты – мятежник, – улыбнулся хозяин.

Сел, достал сигарету из пачки, вытянул ноги.

– Красивое слово – мятежник.

В статье говорилось, что заключенные колонии От-Булонь были набраны не из послушных деток.

Более двух третей прибывающих сюда отягощены атавизмом пороков, передавшихся им от родителей. Пьянство, безволие, кретинизм, слабоумие. Многие из них судимы за кражи, нанесение побоев, грабежи и другие преступления. И мы видим, что те, кто предстает перед судом по делам несовершеннолетних, ни в чем не уступают совершеннолетним злоумышленникам, которых судят на открытых заседаниях.

– Чушь, – сказал я.

И отбросил газету.

Хозяин засмеялся.

– Дочитай до конца, мятежник. Ты упускаешь главное.

Мне не хотелось читать дальше.

Тогда он поднял эту страницу и выудил из кармана очки.

– Чем дуться, лучше послушай.

Он переводил взгляд с газеты на меня и обратно.

– Имей в виду, журналисты самое важное всегда пишут в конце статьи.

И стал читать:

Тот, кого называют 56-м, далеко не уйдет. Если он выберет море, путешествие его непременно будет трудным вследствие плохой погоды, а акватория Бель-Иля изобилует опасностями, особенно для неопытного мореплавателя.

Рыбак продолжал улыбаться.

– Погоди, это еще не все.

Жандармы предполагают, что он мог утонуть, украв, должно быть, какую-нибудь лодку.

Хозяин встал, снял берет и, приложив руку к сердцу, поклонился мне:

– Вот ты и покойник, Жюль Бонно.

Закурил, глубоко затянулся, выдохнул белый завиток.

– А стало быть, свободен, как эта струйка дыма.

Услышав, что во двор въезжает машина, Ронан вскочил, вытолкал меня в коридор и указал пальцем на лестницу:

– Поднимайся на второй этаж, спрячься в моем кабинете. Вторая дверь слева!

– Жандармы?

Увидев, что мне страшно, он улыбнулся.

– Куда хуже. – Закрыл за мной дверь. – И чтоб ни звука, ясно?

Я взбежал по лестнице. Снова оказался в кабинете. Стол, заваленный газетами, письмами и морскими картами. Деревянная модель «Святой Софии» на полке. Большая металлическая картотека, стопки приходно-расходных книг на железном шкафу.

Сердце у меня екнуло. Я оставил дверцу шкафа открытой. Морская карта торчала наружу. Я дрожащей рукой задвинул ее поглубже. Повернул ключ в замке. Сел на стул с плетеным сиденьем у окна.

Машина стояла на дорожке рядом с велосипедами. Старый, потрепанный «пежо».

Я услышал приглушенный голос Ронана. Он разговаривал с женщиной. Он меня не выдал. Я съежился на стуле. Машинально раскрыл нож. Он лежал в кармане наготове, снятый со стопора. Женщина говорила повышенным тоном, Ронан отвечал ей спокойно. Похоже, они спорили. Долгая пауза. Снова голоса и снова молчание. Я напрягся. Берет был у меня на груди, под рубашкой. Я надел его на голову.

Внизу хлопнула дверь.

– Юнга, иди сюда. – Голос хозяина. – Хочу представить тебе давнюю знакомую.

Я медленно встал. Коридор, скрипучие ступеньки. Ронан стоял в дверном проеме, лицо у него было усталое. Я остановился у порога. Он кивнул мне, предлагая войти. Распахнул дверь столовой.

– Ну, входи, мятежник.

Я не сдвинулся с места.

– Всю жизнь будешь прятаться в моем кабинете?

И тогда я сделал последний шаг. Хозяин посторонился, положил мне руку на плечо и легонько подтолкнул вперед.

Я поспешно сдернул берет и попятился.

– Я так и думала, что это ты.

Рыжая сидела за столом, перед ней стакан вина. Медсестра из колонии – волосы скручены в узел, покрывало и форма сложены на столе.

– Вас не надо знакомить, – сказал хозяин.

Голос напряженный.

Суровое лицо медсестры.

– Да, незачем трудиться.

Она улыбнулась. Посмотрела на меня.

– Разве забудешь того, кто с наслаждением выцарапал бы мне глаза.