Я обогнул устье Созона с юга. То шагом, то бегом, сердце замирало. Мне никто не встретился, если не считать нескольких кроликов, которых я спугнул. Луазо говорил мне про Пор-Виан, спокойную якорную стоянку у входа в эстуарий. Он не раз бывал там с сестрами, помогал тащить мебель, доставленную из Киброна пароходом.

Это место не обозначено на карте, он сам добавил карандашную пометку. Черный крестик, обведенный красным кружком, к северу от города, за большим маяком и молом, перед самым выходом в открытое море. Порт в Созоне был не менее опасным, чем в Ле-Пале. Рыбакам приходилось оберегать свои суда. Они давно знали, что начинающие моряки в колонии спят и видят, как выйдут в море на первой же оставленной без присмотра лодке. А теперь эти преступники сбежали. Десятки колонистов ищут судно, чтобы покинуть Бель-Иль.

– Пор-Виан спокойнее, – объяснил мне малыш.

Горстка рыбацких лодок, ничего общего с Ле-Пале. Ни один беглец туда не сунется. Слишком много километров надо пройти по ландам, слишком рискованно, слишком опасно. Эта шпана найдет что-нибудь поближе. Толпой захватить маленький двухмачтовик у подножия цитадели Вобана – это они могли бы, но ни за что не потащатся через весь остров. Тупые и трусливые бездельники, которые боятся темноты. Вот что говорили про нас приличные люди.

Мой друг несколько раз замечал одинокую рыбацкую лодку у входа в порт, по его словам – меньше чем в тридцати метрах от берега. Она всегда была пришвартована к одному и тому же бую. Он даже записал внизу карты, как она называется – «Святая София». Такая же лодка, как наша учебная в колонии. На лов в ней выходили впятером, но на этот раз я был один.

У гостиницы в Созоне было шумно. Громко разговаривали человек десять. И еще несколько собрались на молу. Снова долго завывала сирена. Я прошел мимо одного дома, мимо другого. В садике, рядом с ловушками для омаров и поднятой на мачту, словно парус, рыболовной сетью, на веревке висела одежда. Мокрая – никто не собрал ее перед грозой. Там были два женских передника, платье, нижняя юбка, детские короткие штанишки, носки, а еще – мужские брюки, три рубашки и куртка из синего тика. У меня сердце замерло. Я перестал дышать. Кровь стучала в висках, в горле пересохло, язык сделался картонным. Я быстро огляделся. Никого. Голоса смолкли. Я сдернул с веревки свой маскарадный костюм свободного человека. Спрятался за оградой. Руки у меня дрожали. Я с трудом стянул штаны и влез в другие, отяжелевшие от дождя. Штанины спускались ниже пяток. Я пристегнул подтяжки. Сойдет. Непросохшая рубашка в самый раз. Рабочая куртка тоже. Я свернул свою каторжную одежду. Внутренний карман оттопыривался. Там была мамина ленточка, запутавшаяся в накладных волосах Чубчика. Я и забыл про парик. Я засмеялся. Этот смех пришел издалека, из глубины трюма. Прежний смех – до битья, до издевок, до ареста моего друга. Мне пришла в голову безумная мысль. Сняв берет, я напялил на свою бритую башку фальшивые кудри охранника. Они спускались на затылок, ложились завитками на висках и распадались надо лбом по обе стороны от аккуратного пробора. Я снова натянул берет и затолкал свое тюремное тряпье в заросли утесника.

А потом я рискнул. Мне хотелось испытать свой облик. Неподалеку от Пор-Виана я повстречал толстяка, который с вилами на плече возвращался домой. Наверное, участвовал в облаве. Когда я выступил из темноты, он вздрогнул от неожиданности. Я поздоровался с ним, приложив палец к берету. Взгляд у него прояснился. Рыбацкая куртка, белая рубашка, серые штаны, отросшие волосы – бояться нечего. Я улыбнулся ему:

– Бандитов не встречали?

Так просто спросил, в голову взбрело. Он остановился:

– Тут поблизости их нет. – Стукнул об землю рукоятью своего орудия. – Но двоих поймали на перекрестье дорог у Логонне.

– Вот здорово! – ответил я.

Он ухмыльнулся:

– Я предпочел бы сам схватить их за шкирку. – Снова вскинул вилы на плечо. – По двадцать франков за беглого – ради этого стоит ночь не поспать.

И пошел дальше. Прошел несколько шагов и обернулся. Глянул недоверчиво.

– А ты, парень, собственно, чей будешь?

Я ждал этого вопроса.

– Я сын Огюстена Бонно.

Толстяк насупился:

– Не припомню такого.

Я засмеялся:

– Мы из Лаваля, в Майенне.

Он поскреб голову под картузом. Лицо замкнулось.

– А, ну да, туристы…

Я слишком энергично закивал:

– Мы с мамой остановились в гостинице.

Подбородок толстяка мотнулся в противоположном направлении:

– Она в другой стороне, малый. – Голос у него изменился. Окаменел. Пальцы крепче сжали рукоятку вил.

Я почуял опасность, холодок пробежал от затылка по спине.

– Знаю, но я услышал сирену, и вот…

Он расслабился. Слегка улыбнулся.

– И захотел урвать свою долю, да?

Я снова покивал, как болванчик, притворно засмеялся. Лоб у меня взмок.

– Двадцать франков – это деньги как-никак?

Я повторил сумму – хотел убедиться, что правильно расслышал.

Толстяк закатил глаза:

– Здесь, в Морбиане? – Широко расставил руки, как будто держал груз. – На это можно купить четыре хлеба по три кило!

* * *

Больше мне до самого Пор-Виана никто не встретился, если не считать тех двоих, которые медленно, молча шли к Созону. Я их видел. Слышал, как скребли по земле их сабо. Надсадный кашель. Звучный плевок. На этот раз я спрятался.

В порту тоже было безлюдно. Прилив. Волны бились о мол. Морская пена добралась даже до травы на склоне. Было темно. Я подумал, не вытащить ли карманный фонарь. Я не сделал этого. Светло-желтые огоньки на холме, за окнами домов, зеленый и красный огни у входа в фарватер. Ветер ярился. Его зловещий вой и свист в потревоженных створах, постукивание фалов, удары колокола.

«Святая София» была пришвартована напротив мола. Я сразу узнал лодку для ловли сардин с ее черным корпусом, белой окантовкой и двумя наклоненными назад мачтами. Другие суда стояли на якоре посреди пролива, а она была одна у своего буя. Овечка, отбившаяся от стада. Пригнувшись, я пробежал по причалу, поравнялся с лодкой.

«Она в тридцати метрах от берега», – говорил Луазо.

Примерно так и было. Но с причала и в темноте казалось, что волны качают ее где-то далеко на горизонте. И поблизости никакой лодчонки, никакой вспомогательной шлюпки, чтобы до нее добраться. Я не раздумывая скинул куртку, рубашку, штаны и башмаки. Выбора у меня не было. С тех пор как мы спрыгнули со стены, все время, пока блуждали в ландах, я задавался вопросом, как мы попадем на борт.

«Вплавь доберемся», – ответил мне мальчик.

И засмеялся. А я – нет. А теперь я стоял на берегу моря. Я засунул одежду в матросский мешок, накинул лямку на шею. Мешок заметно потяжелел. А я сразу продрог. Несмотря на волнорез, была сильная зыбь. Казалось, лодка удаляется, натягивая перлинь, как обезумевший конь на корде. В детстве я научился плавать, в реке и в пруду, и был одним из немногих колонистов, кто мог вот так броситься в воду. Даже крутой Судар предпочитал маневры на суше, боялся выходить в море. Он-то плавать не умел. В воздухе висел дождь, океан казался черным и маслянистым. Я соскользнул в воду, держась за трос, неизвестно зачем прицепленный к кольцу на причале. Море было ледяным. Я отпустил трос и поплыл к лодке. Мешок стал слишком тяжелым. Он утянул меня под воду, я, перепугавшись, вынырнул на поверхность и чуть было не избавился от этой обузы. С мешком в руках я перевернулся на спину и стал работать ногами. Получалось плохо. Я то и дело захлебывался. В темноте я наткнулся на буй, под моим весом он ушел в глубину. Я думал, что умру там, утону, как многие другие, не успевшие и подумать об этом. Я в отчаянии заорал. Держа мешок одной рукой, я не дал ему пойти ко дну, а второй рукой бил по воде и до боли молотил ногами. Голова уходила под воду, выныривала и снова погружалась, будто поплавок, адская карусель, я закрывал и открывал рот, выплевывал воду, проклиная мать, которая от меня ушла, отца, который меня бросил, деда с бабкой, которые сдали меня в колонию, проклинал свою жизнь, которая на этом заканчивалась. Я захлебнулся не разбившейся о мол волной. Намотал лямку на руку. Мешок постепенно соскальзывал, его тянули к себе морские чудовища. Я умирал. Никогда еще я не был так близок к смерти. Я уже не плыл, я барахтался. Я оказался в гуще общей драки, меня лупили со всех сторон. Я уже не знал, как защищаться.

Вскоре после того, как я попал в колонию, надо мной, новичком, измывались трое крутых. Они удерживали меня на кровати, связав руки за спиной, натянули мне на лицо грязные трусы и литрами вливали в рот воду. Я задыхался, а они смеялись. И сейчас я чувствовал те же страх и ярость. Я снова нырнул и в последний раз вынырнул, сил у меня не осталось. Непроглядная темень, воет ветер, хлещет соленая вода. Щелочками почти закрытых глаз я различал пляшущий вдали мягкий свет. Я заметил его до того, как вошел в воду. Окно дома, тепло, семья. Я снова заорал, пока океан не поглотил меня. Я хотел, чтобы поскорее явились жандармы. Чтобы меня окружили рыбацкие лодки. Чтобы рыбаки поймали меня сетью. Чтобы вытащили наверх. Чтобы меня снова взяли в колонию. Чтобы меня избили. Чтобы отправили в Эйс, куда угодно. Чтобы нашли для меня место на земле. Чтобы меня заперли где-нибудь, где сухо, в камере вдали от волн, ветра и ночи. Чтобы мне не дали умереть. С моим телом делали что хотели. Мирный огонек погас.

– Здесь главари – мы, никогда не забывай этого, придурок!

Я тонул и смирился с этим. Я сдался, лишь бы все случилось быстрее. Мне было до смерти грустно. Я уже готов был выпустить из рук мешок и тут ударился обо что-то локтем. Обо что-то твердое. Я протянул руку – так цепляются за мечту. Металлические кольца. Я ухватился за якорную цепь и поднялся на поверхность. Оказывается, барахтаясь, я приблизился к лодке. Я прижался лбом к ее лоснящемуся корпусу, будто ко лбу друга. Обеими руками взялся за кольца, обвил цепь ногами и замер. По пояс в воде. Мне надо было отдышаться, вернуться к жизни. Мне захотелось плакать. Это было глупо. Я только что вынырнул из океана слез. Я обмотал лямку мешка вокруг цепи и, прильнув щекой к железному кольцу, дал волю слезам. Дал выплакаться маленькому Жюлю, который согласился умереть. Но нет. Злыдень вытолкнул из себя весь воздух. Потом глубоко вдохнул, отпустил цепь и пошел ко дну, чтобы подразнить океан. Плюнул в воду, как в спину надзирателю. И потихоньку, перебирая руками кольца, начал подниматься.

Взобравшись на планшир, я рухнул на снасти и сети. Никакой палубы не было. Ни камбуза, ни койки, полая лодка. Спрятаться негде, разве что в кормовом рундуке или под брезентом.

Я сел. Повязал на запястье мамину ленточку и стал вспоминать, чему нас учили. Лодка держится против ветра. Отдать швартовы, сняться с якоря, ставить грот и фок – всему этому нас учили в бетонном море. Термины, названия – нас пичкали словами. Я умел заменить карабин беседочным узлом, закрепляя фал на верхушке мачты, но о том, как ведет себя судно в море, не имел ни малейшего представления. Не представлял себе, как натягивается парус в руках. Я помнил противоположные по значению термины «травить» и «стягивать шкоты», но ни разу сам этого не проделывал. Грот однажды спускал, но нас на борту было четверо, а сворачивали мы его вдвоем, и нам было весело.

У меня закружилась голова. Беспорядочный плеск, голод, битва с водой, я ничего не помнил про океан. Я даже юнгой никогда не был. Все, чему нас учили и что твердили наши наставники-матросы, только что пошло ко дну. Всего-то девятиметровая лодка виделась мне громадной. Даже мачты казались бесконечными. Никогда я не смогу управлять этой незнакомкой.

Я снова натянул мокрую одежду на дрожащее тело. Все вокруг провоняло рыбой. Что же мне делать? Лечь среди снастей и ждать жандармов или ввериться святой Софии? Мне надо было решить до отлива и до рассвета. И я положил компас на мешок. Курс норд-ост. Мне повезло, мачты не убрали. Сложенные паруса были придавлены старым каменным якорем. Я опустился на колени, зажав фонарь в зубах, и стал готовить фал. Поставлю паруса.

К счастью, моряк пел. Я не видел его в темноте. Его шлюпка с фонарем над форштевнем приближалась к лодке. Я погасил фонарь. Лег. Рыбак стоял на корме ко мне спиной, расставив ноги, и выглядел внушительно. Он греб кормовым веслом, держа его обеими руками, ворочая море то справа, то слева. Поравнявшись с первыми лодками, он развернулся и стал грести медленнее, одной рукой. Я приподнялся на локтях. Он двигался прямо ко мне. Еще несколько минут – и мы встанем борт к борту. Я перекатился на спину. Мне надо было подышать. Вот-вот меня застукают за кражей рыболовного судна. И тогда меня ждет уже не Эйс, а Кайенна.

Он продолжал напевать. Ветер подхватывал его голос.

Порывшись в мешке, я вытащил свой стальной нож и раскрыл его. Я держал рукоятку обеими руками, прижав к груди. Я приготовился.

Только что я мечтал о суше, а теперь надеялся на море. Я не хотел, чтобы меня арестовали. Мне надо было остаться свободным, и ради этого я готов был убить. Взаправду убить, взаправду поднять паруса, взаправду управлять лодкой, взаправду уйти. Я дрожал от холода, от страха, от усталости. Корпуса лодок стукнулись один о другой. Я закрыл глаза, чтобы не видеть его лица. Надо воткнуть нож ему в спину, чтобы потом никогда не вспоминать его взгляд. Всего лишь силуэт в темноте, голос, неяркий фонарь на носу лодки. Я не убью человека, я столкну в воду неизвестного. Кого-то, у кого нет ни личности, ни семьи, ни истории. Он не закричит и не заплачет. Ни единого стона и даже вздоха. Всего лишь тень, получившая удар в спину и отданная волнам.

Я открыл глаза. И закричал. Надо мной, расставив ноги, наклонился громадный моряк. Тень без лица. Он держал весло обеими руками. И молча меня ударил. Рукоятью весла по груди, потом в плечо, и я выпустил нож. Он это видел. Резко крутанул весло и, развернув его, прижал лопасть к моему горлу.

– Только дернись – и ты покойник.

Я не дергался. Только поднял руки. Он ногой подтолкнул мой нож к рундуку. Снова наклонился надо мной:

– Ты меня слушаешь?

Весло не давало мне двигать шеей. Я моргнул.

– Внимательно?

То же движение век.

Он отпустил мое горло. Весло угрожающе нависало в нескольких сантиметрах надо мной.

– Я задам тебе три вопроса, и ты на них ответишь. Идет?

Я кивнул.

– Ты сбежал из колонии?

Я помотал головой, широко раскрыв глаза, притворился удивленным.

Он ткнул меня лопастью между ртом и носом. Меня чуть не вырвало.

– Повторить вопрос?

Я поднял руку. Не надо.

Да, я беглый.

Он приподнял весло.

– Ты один?

И снова – да.

– Ты не доставишь мне неприятностей?

Взглядом ответил – нет.

Тогда он, перешагнув через меня, сел на планшир.

Я приподнялся на локтях. Руки, бока – у меня болело все.

– Сядь.

Повернувшись ко мне спиной, он перегнулся через борт к шлюпке и отцепил фонарь. Я перекатился на живот, чтобы дотянуться до ножа. Вскочил с оружием в руке.

– Кретин! – заорал он.

И набросился на меня. Я ударил его куда пришлось. Два раза ткнул ножом в руку. Он вскрикнул и врезал мне ребром ладони по горлу.

Я рухнул навзничь, закрыв глаза, череп сжали стальные челюсти. Я перестал дышать. Я закашлялся. Я сплюнул желчью, морем, сухарными крошками. Во рту привкус крови. Я поднял руки. Я в самом деле сдавался.

– Не надо!

Я задохнулся. Я был побежден. Никогда в жизни я не молил о пощаде. Он навалился на меня, придавив коленями мои поднятые руки. Боль нестерпимая. Мой нож был у него в руке. Он приставил лезвие к моей шее, как будто собрался резать свинью.

– Только пошевелись – и я пущу тебе кровь.

Фонарь покатился по дну лодки. Осветил его лицо. Бугай, как говорили в колонии. Спутанные седые волосы из-под берета размером с блюдо, густые брови, вчерашняя щетина, перебитый нос. Глаза у него были слишком светлые. Ни огонька, ни блеска, стеклянистый серый цвет дохлой рыбы. Я понимал, что океан мог утопить меня. Я знал, что этот человек может меня убить. Такой у него был взгляд, так он держался, так спокойно дышал. Меня он не боялся нисколько.

– Только пошевелись, слышал?

Я слышал. Одно движение – и он перережет мне горло.

Все еще нависая надо мной, он зубами задрал рукав своей куртки.

– Ты меня поранил, кретин!

Ничего страшного. Пара царапин, капелька крови, как от шипа. Толстое полотно защитило кожу. Он убрал лезвие от моего горла и тяжело уселся на дно, прислонившись спиной к обшивке. Я приподнялся. Сначала, опираясь на руку, повернулся на бок, потом тоже сел. Он поднес фонарь к моему лицу. Он меня разглядывал. Я опустил глаза, сжал кулаки. Я ему не ярмарочный урод.

А потом он поступил безрассудно. Наклонился ко мне и протянул мне нож рукоятью вперед. Без единого слова вернул мне мой «Дук-Дук». Вооружил меня – меня, Злыдня. Мы были вдвоем в лодке, в порту, среди ночи. Никто не пришел бы ему на помощь, а он дал мне возможность его прикончить. Или показать ему, что я этого не сделаю. И тогда я осторожно, чтобы не поранить его, взял нож. Сложил и убрал в карман.

Волны раскачивали лодку, ветер хлестал мачты.

Моряк улегся на спину, головой к рундуку. Прикурил и, не глядя на меня, протянул мне сигарету. Я не курил. Разве что украдкой, подражая крутым. Или когда хотел произвести впечатление на новичков. В колонии табак заворачивали в листки в клеточку. А зажигалки, которые жестянщики называли «барахлом», – такие же, как у фронтовиков, – они мастерили тайком в своем цеху из кусочка закаленной стали, подобранного на дороге кремня и жженой тряпки вместо фитиля. Высечь огонь было невозможно, только добиться, чтобы фитиль затлел. Я взял у моряка сигарету. Он пошарил в пачке, вытащил еще одну для себя. Огонек зажигалки высветил его лицо. Он смотрел в небо. Я курил сидя.

– Я объясню тебе, как обстоит дело.

Медленно, серьезно. Такой голос заставляет прислушаться.

– Шлюпка с моими парнями будет здесь через четверть часа.

Долгий выдох, белый дым. Мне представилась пароходная труба.

– Так что высаживать тебя слишком поздно. – Он посмотрел на меня. – Ты попался, и я тоже.

Я не реагировал, и он засомневался.

– Колонист, ты по-французски говоришь?

Я кивнул.

– Тогда слушай внимательно, что я тебе скажу.

Он повернулся ко мне:

– Обычно нас в лодке пятеро. – Он взвешивал каждое слово. – Но мой юнга все еще болеет. Так что ты очень вовремя.

Он пускал дым колечками.

– Юнга – подходит тебе такая работа?

Я не знал.

– Лучше ведь быть юнгой, чем каторжником?

Я кивнул.

Он сел напротив меня, глядя на огни порта.

– Тогда «Святая София» в полном составе выходит рыбачить.

Он снял берет, пригладил волосы. Встал.

Между лодками плясал желтый огонек.

– Это мои люди.

Я запаниковал. Потянулся за ножом.

– Вы меня выдадите?

Хозяин поглядел на меня, сдвинув брови.

– Похож я на доносчика?

Нет. Просто образина та еще, смотреть страшно.

Желтый фонарь шлюпки приближался.

– У меня, знаешь ли, в колонии есть глаза и уши. Мне известно все, что там делается.

Шпион? Может, Ле Гофф, подумал я. Они оба бретонцы.

– Вы все знаете?

Он впервые улыбнулся. Его бледные глаза ожили.

– Да, многое.

Я выпрямился. Мы смотрели друг другу в лицо.

– Ронан. – Руки он мне не протянул. – Ронан Кадарн.

Я не ответил. В его голосе зазвучало нетерпение:

– Как тебя зовут, колонист?

Я опустил голову.

– Жюль Бонно.

Рыбак нахмурился:

– Ты смеешься надо мной?

– Моя фамилия не так пишется, как у того.

На этот раз он откровенно рассмеялся. Хороший мужской смех.

– С таким именем ты не мог не пойти по кривой дорожке.

Я пожал плечами. Он, улыбаясь, тихо повторил мое имя. Прислонился к грот-мачте. Лоб у него разгладился. Взгляд был устремлен на качавшуюся рядом лодку.

– С этой минуты, Жюль Бонно, ты – мой племянник.

Я не понял. Он посмотрел на меня:

– Ты сын моего брата Янна.

Я снова не понял.

Он вспылил:

– Объяснишь моим рыбакам, что ты делаешь в моей лодке посреди ночи?

Я открыл рот. Ответа у меня не было.

– Какую историю ты предпочитаешь им рассказать?

Я развел руками. Что значит – какую историю?

– Кем ты хочешь быть для моих парней? Беглым колонистом или хозяйским племянником?

До меня наконец дошло.

– Хозяйским племянником.

Он вздохнул:

– Тугодум ты, колонист.

Я был настороже. Я напрягся. Телом, затылком, животом я почуял опасность. Все слишком странно. Чего этот тип от меня ждет? Кто вообще захочет спасать беглого колониста? С какой стати? Из христианского милосердия? У него на шее блестел крестик, но я-то был неверующим. Боженька и все его святые никогда не заглядывали в колонию для несовершеннолетних. Где был Иисус, когда нас избивали, гоняли по Танцплощадке, унижали, морили голодом, когда малышей пихали в ширинки старшим, а охранники и бровью не вели? Я уверен, поймай меня в ландах отец Брику, он отлупил бы меня кропилом. За всю свою жизнь я только однажды встретил доброго человека. Это был Барнабе, сельский полицейский, который нарисовал в своей книжечке курицу, вместо того чтобы записать, что я украл три яйца у крестьянина Мореля. Столько лет прошло, а я все еще помнил голос Барнабе. «Жюль Бонно, придется тебе быть паинькой. Не то твое имя войдет в историю криминалистики».

Добрых людей не бывает. Лицемерные встречались, лживые, неискренние, но только не добрые. Этот человек не мог быть таким. Он задумал какую-то подлянку.

Я машинально потрогал рукоятку ножа в кармане.

Шлюпка приближалась. Хозяин шепотом спросил, где меня держали – на ферме или в морской колонии. В морской? Отлично. Я был канатчиком? Ну что есть, то есть. Выполнял ли я маневры на суше, на трехмачтовике? Да, конечно. А в море? Почти нет. Да, я умел опустить парус, забросить сеть и вытянуть ее, я научился чинить сети и управляться с веслами. Отвечая, я вытащил из мешка парик, приладил его и надвинул берет на глаза.

Он за этим наблюдал. И улыбался.

– Неглупо, колонист. – Наклонился ко мне. – Но не годится.

Снял с меня берет, сдернул парик и бросил в воду.

Я дернулся. Он придержал мою руку.

– В глаза бросалось, что это фальшивка.

Я высвободился.

– А если эта штука свалится?

Молчание.

– И волна швырнет ее на верши?

Я не отвечал.

– Кто-нибудь ее заметит – и ты влип.

Я погладил свой бритый череп в белых шрамах:

– А это не хуже?

Он покачал головой. Скривился:

– То, что у моего племянника были вши? Подумаешь!

И бросил в шлюпку буксирный конец.

На борту их было четверо. Трое матросов, которые пойдут с нами, и старик, бывший моряк, который отведет рабочую шлюпку обратно в Пор-Виан.

Мы стояли борт к борту.

– Дай руку, – скомандовал капитан.

Я ухватил первую протянутую руку. Он втащил двух других рыбаков.

– Ты уверен, что надо выходить в такую погоду? – спросил старик.

– Сардине на погоду глубоко наплевать, – проворчал капитан.

Другие лодки уже вышли. А ветер к утру стихнет. И для того, чтобы прокормить семью, надо выйти в море.

Старый моряк протянул мне бочонок, потом другой. Рыбаки подхватили верши.

– И это бери, парень, – распорядился старик.

Он передал мне бутыль с водой.

Вот тогда Ронан положил руку мне на плечо.

Я вздрогнул.

– Это Жюль, мой племянник.

Остальные лишь глянули на меня. Без любопытства. На мгновение подняли глаза от корзин, которые складывали одна в другую, и бочонков с приманкой, которые надо было открыть.

– Малыш Жюль займет место Матье.

Малыш? Я распрямился. Меня еще никто не называл малышом.

– Матье Биан с нами не выйдет? – спросил один из моряков.

Капитан с досадой махнул рукой:

– Да он никак не оклемается. А мне нужен юнга.

После этого все, не глядя на меня, заняли свои места. Ветер и вправду стихал. Один из матросов поднял якорь, который меня спас. Другой отцепил трос от буя.

– Ставь паруса, – приказал капитан.

Грот, фок, паруса захлопали. Я знал, что надо делать, но смотрел на других. Мое место было у руля, рядом с капитаном. Вокруг нас другие лодки направлялись в открытое море. Ронан оглядел их. Шепотом сказал:

– А теперь всем молчать.

Рыбаки, похоже удивившись, покосились на него.

– Ничего не говорим, ничего не показываем. Мы работаем на себя, не на других.

Указания были адресованы мне. Я это понял.

Другие даже не слушали. Они уже были при деле, на гребной банке. Первый гребец скинул башмаки, остался босиком. Стащил шерстяную шапку и оказался лысым. Он взял большое весло, второй гребец приподнял свое.

– Греби тише!

Лодка беззвучно скользила по воде. Капитан, стоя у руля, наблюдал за идущими от Созона траулерами. Остались позади мол и последние буи.

– Весла по борту!

Оба гребца разом подняли весла и уложили вдоль борта, потом сели – один на днище, другой на кучу плетеных корзин.

– Курс в море, – тихо сказал капитан.

Все поверх табачных огоньков смотрели на меня. Даже Ронан, казалось, только что заметил меня среди своих людей. Лодка мягко ныряла в волны. Ронан был прав, ветер слабел. Но оставался достаточно сильным, чтобы наполнять паруса. Меня тошнило от этого плеска, я ухватился за фал, идущий вдоль планшира. Никто другой из моряков так не цеплялся за судно.

– Ты уже ловил сардину?

Босоногий гребец с маисовой трубкой в зубах, развалившись на снастях, меня разглядывал.

– С отцом, у Дуарнене, – ответил за меня хозяин.

– У Жюля Биана нет языка?

Тот же гребец. Голос низкий, левый глаз прищурен из-за дыма.

Я выпрямился:

– Я Бонно, а не Биан!

– Ne vefe ket bleup hennezh? – усмехнулся матрос.

Капитан и двое других расхохотались. Четвертый, чернявый коротышка с длинным тонким носом, в большом берете, даже не улыбнулся.

Я сжал кулаки. Босоногий это заметил.

– Угомонись, юнга. Биан на бретонском означает «малыш».

Я ткнул пальцем в гребца:

– А потом ты что сказал?

Он снова раскурил свою трубку.

– Я спросил у твоего дяди, не придурковат ли ты часом.

Снова смех. На этот раз смеялись все четверо.

Успокоиться. Я не в колонии. Я сбежал. Успокоиться. После этой рыбалки я попрошу, чтобы он помог мне добраться до Киброна. Он даже мог бы меня там высадить. Успокоиться. С минуту я помечтал, как поверну лодку к берегу. Возьму самого младшего из матросов в заложники. Нож к горлу – и курс на берег. У меня не было ни единого шанса. Мне надо было успокоиться.

– Юнгу, которого ты заменяешь, все зовут Матье Биан.

Капитан правил, держа другую руку в кармане.

– Малыш Матье, уяснил, племяш?

Племяш. Он улыбнулся.

Да, я уяснил. Но я терпеть не мог, чтобы надо мной смеялись. В колонии все это знали. И мне не понравилось, что меня назвали малышом. Я даже слова «юнга» слышать не хотел. Я был Злыднем. Меня надо было бояться или уважать, как в этой лодке, так и в колонии От-Булонь. Как везде и всегда в моей жизни.

Второй гребец молчал. Он был коренастым, длинноносым, с курчавыми, зачесанными назад волосами, скрытыми под беретом размером больше, чем у нас у всех. Молодой матрос тоже был молчуном. Он был младше меня. Только он один носил клеенчатую куртку и морскую фуражку. Он разместился между рулем и грот-мачтой.

Я сел на свое место. Навалилась усталость. Матросы были погружены в собственные мысли. Я задумался, где буду ночевать. Линия горизонта робко белела. Еще не рассвело.

– Поспи, юнга, – посоветовал капитан.

Порылся в своем мешке и бросил мне большую черную куртку. Я завернулся в нее, пристроил голову на снасти.

От куртки пахло маслом и дегтем.

А потом я уснул. Не ворочаясь, не вздыхая, не надеясь проснуться. Проваливаясь в сон, я снова увидел стену, взгляд бегущего за подмогой Ле Гоффа, кровь Судара. Услышал крики Луазо, снова увидел старух-сестер. Встретил в порту охотника на детей, снова погрузился в воду, тонул, хватался за скользкую цепь. Я спал. Подтянув колени к груди, подсунув два пальца под мамину ленточку на запястье.

* * *

Меня легонько ткнули в бок. Капитан перешагнул через меня.

– За работу, юнга!

Было уже светло. Ни звука. Никаких разговоров. Все всматривались в поверхность воды. Молодой матрос на корме забросил удочку. Другие траулеры забирали к северу. «Святая София» медленно двигалась в одиночестве.

Капитан смотрел на небо, наблюдал за цветом моря. С левого борта были северные олуши. И чайки. Некоторые пикировали в воду.

– Птицы засуетились, – шепнул один из гребцов.

Внезапно леска у молодого ушла вниз. Он выдернул крупную макрель.

– Убираем паруса! – еле слышно скомандовал капитан.

Первый гребец убрал грот. Второй спустил фок.

Я чувствовал себя лишним. Слонялся от борта к борту.

– Где макрель, там и сардина, – тихо сказал мне молодой матрос.

Он вытащил из кармана куртки склянку и четки из синих камней.

– Благословение, – проронил капитан.

Он и матросы кружком встали на колени. Я помедлил.

«Штаны протереть боишься?» – говорил наш священник.

В конце концов, трудно мне, что ли? С отцом Брику и каидами эта пантомима выглядела смешно. Но здесь, посреди выплюнувшего меня океана, почему бы и нет? Незачем лишний раз привлекать к себе внимание. На борту «Святой Софии» я был племянником капитана рыбацкого судна, сыном рыбака из Дуарнене и работницы. Я сдернул берет и встал на одно колено. Головы у всех были опущены. Хозяин поглядел на мою бритую башку и подмигнул. Никто не отреагировал.

Нет, отец Брику, я не боюсь протереть штаны!

Молодой матрос перекрестился:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа…

Все последовали его примеру. И я тоже. Голос у него был приятный. Он не заглядывал в молитвенник.

– Господи, услышь наши мольбы. Мы просим Тебя быть милостивым к «Святой Софии». Отведи от нее встречный ветер, усмири шторма и волны. Умножь для нас рыб, как насытил Ты голодные толпы. Защити и приведи домой тех, кто работает на этом судне, чтобы прокормиться.

Пауза. Он опустил голову. Потом встал и окропил сети святой водой:

– Во имя Господа нашего Иисуса.

– Аминь, – отозвалась команда. Даже я. Племянник Ронана.

Тот внезапно встал:

– Юнга, рубим мачты!

Это я умел, научился на паруснике в колонии. Я помог ему уложить мачты вдоль борта.

– Весла на воду!

Оба гребца заняли места на банке.

– По ветру, – шепнул еще хозяин.

Весла беззвучно погрузились в воду.

– Юнга и младший матрос, забрасывайте!

Я его понял. Я умел и это. Мы учились бросать сети прямо на суше. Забросить их в море, должно быть, не более сложно. Младший матрос встал с одной стороны, я с другой, и мы развернули сеть, утяжеленную двухкилограммовым камнем, который будет удерживать ее отвесно. Сеть натянулась за кормой. Поплавки отдалились.

– Теперь икру? – спросил я.

Капитан улыбнулся. Он успокаивался.

– Вижу, кое-что ты усвоил.

Он открыл вонючий бочонок. Спросил меня:

– С чего начинаем?

– С соленой тресковой икры.

Он покачал головой, вскочил на рундук.

– Не угадал. С селедочной икры. Сардину приманивают на нее.

Медленно, как сеятель в поле, он разбрасывал комочки приманки с обеих сторон. Десяток с левого борта, столько же с правого, в полном молчании. На дальних лодках насторожились. Они заметили, что мы убрали мачты. Должно быть, напали на косяк. Вскоре они заявятся в наши воды.

Гребцы «Святой Софии» работали молча. Соленая икра оставляла за кормой жирный след над сетью. Белый след из икры, арахисовой муки и прогорклого масла. Легкое млечное облако.

– Сработало, – шепнул молодой матрос.

Поверхность воды изменилась. Под ней появилось что-то плотное.

– А теперь тресковые шарики. Чтобы поднять косяк.

Капитан стал бросать другую приманку. Кружащиеся комочки икры взбаламутили воду.

– Гребите тише, господа!

Гребцам мешали течения, ветер, зыбь.

Молодой матрос перегнулся через борт. Он заметил, что воду пронизывают тысячи воздушных пузырьков. Косяк поднялся со дна. Шла сардина.

– Bourbouilh![11] – чуть ли не заорал он.

Капитан схватил его за шкирку:

– Рупор дать?

Тот извинился.

– Мы своей радости не показываем! – повторил капитан.

Пробковые поплавки ушли под воду.

Другие лодки уже неслись в нашу сторону.

Капитан бросил последнюю приманку, макрель, – чтобы рыба не ушла.

Коротко скомандовал:

– Вытягиваем!

И с помощью молодого матроса взялся за фал, продолжавший сеть. Развернул лодку. Теперь она стояла боком, чтобы можно было втащить рыбу на борт. Они слаженно, в четыре руки, вытягивали сеть, откидываясь назад и шумно дыша. Полная сеть с силой била по воде, в ней ворочались рыбы. Плотная, яростная, блестящая масса с серебристыми всполохами.

– Юнга, берись за сачок!

Сачок был огромный. Я десятками вылавливал ускользающих рыб. На мгновение мне вспомнился мой побег. Тысячи колонистов бились среди ячеек сети. Я видел, как Ле Гофф, вскинув сачок, гонится за мной, будто за бабочкой. Я попытался подцепить рукой пригоршню сардин.

– Никогда не хватай сардину руками!

Рыба выплескивалась из сети на палубу.

– Никогда, понял?

Улов был отличный. Повсюду вокруг наших ног трепыхались рыбины.

– Если ты повредишь рыбу, заводские ее забракуют, купят за гроши!

Молодой матрос проворно взялся за работу. Он осторожно укладывал сардинок в ящики.

– Только он имеет право к ней прикасаться!

Капитан поглядел на приближавшиеся лодки. Впереди шел двухмачтовик из Ле-Пале.

– Хороший улов. Разберем в порту! – Теперь он говорил обычным голосом. Уже незачем было секретничать. – Идем к берегу, возвращаемся!

Мы могли бы продолжать рыбачить. Все шло хорошо, мы опережали других. Стая чаек с правого борта указывала, что там еще один косяк. Вторая сеть была приготовлена, можно забрасывать, но капитан приказал сворачиваться. И еще он объявил, что переночуем мы на борту, а потом в море не выйдем. Эти три дня на суше будут оплачены. Никто не огорчился. Молодой матрос даже сплясал. В кофе плеснули немного рома и шушена[12]. Может, капитан делал все это ради меня? Хотел, воспользовавшись отсутствием команды, отвезти меня в Киброн? Или договориться со мной на суше – только между нами, подальше от остальных? Я не знал.

Мы поставили мачты, убрали весла, подняли паруса.

Когда мы встретили первую рыбацкую лодку, ее хозяин развел руками, будто спрашивая Ронана о его намерениях. Зачем он возвращается в порт? Ронан, смеясь, шагнул на рундук, приставил руку рупором ко рту, другой поднял дораду весом в четыре кило.

– Котриада[13] ждать не станет!

И расхохотался. А потом церемонно раскланялся.

* * *

Старик ждал нас в маленькой лодке у буя в Пор-Виане. Он спал на гребной банке, но при нашем приближении поднял голову. Мы с молодым матросом только-только закончили распутывать сети, мерно встряхивая их, чтобы высвободить сотни сардинок, зацепившихся хвостами или жабрами.

– Вы первые с уловом! – крикнул старик.

На причале уже толпились заводские.

– Юнга, помогай!

Мы с молодым матросом и гребцами передавали через борт тяжелые корзины и ящики, старый моряк принимал их в свою маленькую лодку.

– Отличная выйдет похлебка!

Потом мы загрузили шлюпку капитана.

– Я на берег, ты со мной, племянничек?

Я помотал головой. Там слишком много народу. Покупатели с заводов, мечтающие о настоящей рыбе туристы, местные жители, пришедшие за хорошим лавраком или молодым тунцом. А вдруг появится надзиратель из колонии со своими детишками? Или не в меру любопытный жандарм? Вокруг повозки «Святой Софии» соберется толпа. А я боялся толпы.

Ронан улыбнулся:

– Конечно, ты прав, юнга.

Он сел в свою шлюпку:

– Вернемся через час.

Молодой матрос протянул мне швабру. Надо было драить палубу. Сам он принялся развешивать сеть сушиться на фок-мачте. Один из гребцов спустил и сложил грот. Другой вытащил чугунок для котриады и керосинку.

* * *

Я никогда раньше не ел этой рыбной похлебки, но один раз ее подавал. Меня тогда только привезли в колонию, и я был еще не Злыднем, а всего лишь маленьким Бонно. Нас, пятерых заключенных, нарядили в матросские карнавальные костюмы, тельняшки и белые куртки, и мы помогали двум прибывшим из Ле-Пале метрдотелям. Директор колонии давал обед для нескольких представителей высшего общества Бель-Иля. Там были мэр Ле-Пале с женой, начальник жандармерии, какой-то унтер-офицер, архипресвитер Оре и еще несколько человек. Имя каждого было написано на карточке рядом с его прибором. Когда мы вошли в директорский ресторанный зал, все разговоры смолкли.

Пять колонистов в белых перчатках разносили аперитивы.

– Они из этих?

Я отчетливо расслышал вопрос. Его задала молодая женщина. И ее муж, поправляя манжеты, со значительным видом наклонил голову.

Мы были из этих.

Пять негодяев в нескольких шагах от роскошных нарядов. Пять бритых голов. Десять мозолистых рук, протягивающих бокалы. Одна из женщин исподлобья взглянула на меня, держа в руке вышитый платочек. Наверное, собиралась прикрыть им нос. Я подмигнул ей, протягивая сюз[14]. Это было рискованно. Она прикрыла губы краешком платка и улыбнулась.

Вот в тот вечер мы и подавали котриаду.

– Изысканно-народное блюдо, – разглагольствовал Козел.

Затем он снял очки, словно в поисках вдохновения.

– Вместо супа наших матушек попробуйте похлебку наших моряков.

Смех. Аплодисменты.

Вернувшись в буфетную, я сунул руки в наваристый бульон, вытащил большой кусок мерлана и слопал его, спрятавшись за дверью.

* * *

Чугунок был черный, сильно помятый и влажно поблескивал – гребец только что ополоснул его морской водой. Он установил керосинку под прикрытием грота. Кроме нашей доли улова, поврежденных сардин, молодой матрос добавил в чугунок макрель, ставриду и пару копченых рыбин. Выложил в миску десяток вареных картофелин, насыпал на клочок газеты крупной соли, налил в стаканчик уксус.

– Юнга, хлеб нарежешь?

Толстые, мягкие, золотистые ломти.

Я был голоден. Около одиннадцати утра мы поели сала с сырым луком. А перед тем меня в последний раз кормили накануне, когда я запустил миской через всю столовую.

* * *

Ронан и старик вернулись с вином. По бутылке на матроса, потому что улов был хороший. А для меня – только четвертинка.

– Не хочу, чтобы ты бултыхнулся в воду, когда пойдешь отлить.

Молодой матрос раздал миски и ложки. Стаканчик у каждого был свой. Я вытащил посеребренную чарку Луазо. Лысый гребец наклонил голову.

– У тебя есть свой стаканчик? Это хорошо. Стопка – это святое.

Я достал и миску Камиля.

Лысый глянул на голубые цветочки, подернутые ржавчиной, и улыбнулся:

– Где ты ее выудил?

Молодой матрос разливал котриаду. Капитан хлопнул в ладоши:

– Эй, команда! Так вот, перед вами Жюль, сын моего брата Янна.

Все взгляды обратились ко мне.

Он дал мне легкий подзатыльник. Я дернулся.

– Снимай берет, когда я представляю тебя людям.

Я покраснел.

– У юнги были вши. А на борту места для всех не хватит.

Лысый моряк машинально провел рукой по голове.

– В моей лодке надо выбирать, кто ты – вошь или рыбак.

Все засмеялись.

– Единственная проблема: сегодня по ландам разбежалось немало засранцев его лет. – Капитан посмотрел на меня: – Племянничек, ты слышал про колонию для несовершеннолетних?

– Это не колония, а каторга для детей, – сказал лысый.

Ронан хмыкнул:

– Теперь ты повторяешь газетные формулировки?

Тот с досадой отмахнулся.

– Каторга – в Кайенне или Северной Африке, и больше нигде, – снова заговорил капитан. И тут же сбился. – Так, о чем я говорил?

– Ты говорил про каторгу. – Гребец стоял на своем.

Капитан продолжил:

– Да, точно. Сегодня ночью оттуда сбежала толпа колонистов.

Мне надо было что-нибудь сказать. Забеспокоиться.

– А я тут при чем?

Капитан обеими руками хлопнул себя по ляжкам.

– Ты? А при том, дуралей, что у них такие же бритые черепушки!

Я притворился, будто не понимаю. Молодой матрос, поглядывая на меня, налил в мою миску два половника котриады и растолковал:

– В городе тебя запросто примут за одного из этих бандитов.

Капитан усмехнулся:

– Дошло теперь? Пора проснуться, юнга!

Я кивнул. Похлебка была обжигающая. Я дрожал, с наслаждением вдыхая рыбный дух. Моя первая настоящая еда свободного человека.

– Ну, ешь давай.

Ронан показал пальцем на лысого гребца:

– И позволь представить тебе Алена-смутьяна.

Лысый улыбнулся и приподнял край берета.

– Если Ален в баре – значит, будет драка. Но пока ты рядом с ним, с тобой ничего не случится.

– Я коммунист, – признался Ален.

Капитан сдвинул брови, приставил левый кулак к виску и прокричал:

– Сардины всех стран, объединяйтесь! Что не мешает коммунисту Алену вместе с нами благословлять рыбалку.

Гребец пожал плечами и начал есть, остальные заулыбались.

– Он даже написал статью для динарского «Красного пионера».

Этой газеты не было в мусорной корзине Козла.

– Так ведь, красный ты наш?

– Так. Про сардинные заводы, которые нас эксплуатируют, – ответил Ален и посмотрел на капитана: – Они ведь жиреют за наш счет?

Тот улыбнулся.

– Так ведь? – повторил лысый.

– Так, – согласился Ронан. И повернулся ко второму гребцу, чернявому, с длинным тонким носом: – А это Панчо.

Моряк сдернул свой огромный берет и привычно нахлобучил обратно.

– Раскрой пошире уши, юнга. С ним тебе придется попутешествовать.

Панчо молчал, глядя в свою тарелку.

Капитан наклонился к нему:

– Ты откуда родом?

– Из Гипускоа.

– Панчо у нас не из болтливых. – Ронан подмигнул мне. – Но где она, эта твоя Гипускоа, Панчо?

Гребец улыбнулся. И не ответил.

– Вот видишь, племяш. Если когда-нибудь вы с этим ворчуном подружитесь, может, он признается тебе, что он баск. Может быть, но обещать не могу.

Про басков я уже слышал.

– И еще – что он родился в Ондаррибии, в семье рыбаков, потомственный ловец сардин.

Я очень устал. Плохо понимал, что мне говорят. У меня закрывались глаза. Боль от побоев еще не утихла. Хотелось спать. Капитан попробовал котриаду и сказал молодому матросу:

– У твоей похлебки вкус труда. Это хорошо, мальчик. – Указал на него подбородком. – Его Периг зовут. Ему пятнадцать, и он родился в Созоне.

Парень снял берет, положил его на колено.

– Из нас из всех он единственный здешний, с острова.

– Еще Матье Биан, – сказал Периг.

Малыш Матье, заболевший юнга. Это я уже запомнил.

Капитан глянул в свою почти пустую миску.

– Матье Биан? – Воткнул свой нож в круглый хлеб. – И где же он? Ах да, он болеет! Да еще каждый год хоронит по девять бабушек. – Отрезал себе ломоть. – Gast![15] Слышать больше не хочу про Матье Биана.

На этот раз никто не улыбнулся.

Периг попросил меня вымыть посуду пресной водой. Они с баском повесили фок на большое весло, сделав из него подобие палатки, остальные расстилали клеенки. Мы будем спать на них тесным рядком.

– Как сардины! – улыбнулся молодой матрос.

Моя первая ночь не за стеной.

Я вытирал на корме ложки и миски. Ко мне подошел капитан. Остальные мочились через планшир, повернувшись спиной к ветру и покачиваясь от зыби и вина.

– Ты меня слушаешь, малый?

Я кивнул.

– Брось свои ложки.

Он хмуро посмотрел на своих людей поверх моего плеча. И прошептал:

– Бежали пятьдесят шесть колонистов.

Я взглянул на него.

– В порту мне сегодня сказали, что тридцать восемь уже поймали.

– Так много?

– Да, так много.

К нам двинулся Ален. Ронан жестом остановил его:

– Иди, парень, выкури трубочку, мы с племянником толкуем о семейных делах.

Ален кивнул. Заметил, что я не притронулся к вину.

– Будешь пить, юнга?

Нет. У меня и так живот скрутило.

Ален перелил вино в свой стакан.

– Yećhed mat![16]

Капитан пихнул меня в бок:

– Ты как, начеку?

Я был начеку. И меня снова затрясло.

– Весь остров на вас охотится.

– Я видел.

– Даже туристы, понимаешь?

Да.

Он был в ярости. Я не думал, что кто-то по эту сторону стен может нас понять.

– Ты знал, что за каждого назначена премия?

– Да, – шепнул я.

– Двадцать франков, представляешь себе? – Он кипел. – И эти сволочи готовы на все за монетку!

Он сплюнул в темноту за бортом.

Мы легли на клеенки, накрылись сырыми одеялами. Моя одежда так и не высохла. Мне было холодно. Впервые я лежал в такой тесноте, зажатый меж двух тел. Ален дышал с трудом. Нос у него был заложен, горло скребли давние табачные затяжки. Панчо, низко надвинув берет, мгновенно уснул. Периг вслух бубнил последнюю молитву. Я закрыл глаза.

А потом вдруг капитан резко сел:

– Подъем!

Все вздрогнули.

– Ну, просыпайтесь!

Ален повернулся:

– Что случилось?

– Панчо! Периг!

Оба встряхнулись. Ронан зажег фонарь.

– Черт, Кадарн, свет-то зачем! – проворчал Ален.

– Сядьте все!

Я сел, к горлу подкатило, вот-вот блевану.

– Я задам вам один вопрос, а потом можете спать дальше.

Все смотрели на капитана.

– Я хочу знать, что мои парни думают про охоту на детей.

Я перестал дышать.

Младший нерешительно поднял руку, как в школе:

– Про что?

– Про облаву. Ищут бежавших из колонии.

Парень кивнул:

– А, вот оно что. Вся моя семья в этом участвовала.

– Твоя семья?

Он засмеялся:

– Да, вся семья, даже моя собака.

– И?

Тот не понимал:

– И что?

– Ты ими гордишься?

Мальчишка наморщил лоб. Он почуял ловушку.

– Скажи мне, что ты не пошел бы с ними.

Ален вмешался:

– Не отвечай, малец!

Капитан его оборвал:

– Дай ему сказать!

Мальчик помялся.

– Ну да, я бы тоже пошел. Это же преступники!

– Заткнись! – перебил Ален.

Он его защищал.

– Знаешь что, мальчик, я сейчас скажу тебе, кто там, за стеной. Мелкие воришки, сироты, бродяги и побирушки. Вот они, твои преступники!

Никогда я такого не слышал.

– Видишь ли, и ты бы попал в колонию, если бы я не помог твоей семье. – Ронан сжал кулаки. – Ты же помнишь, что у тебя за семья? Пьяница-папаша, который от вас свалил, больная мать, хромой старший брат и ты, которого я нанял.

Периг опустил голову.

– Вот она, твоя семья, мальчик! – Капитан щелкнул пальцами. – Черт, про собаку-то я и забыл! – Наклонился к парню: – Чахотка твоей матери, хромая нога твоего брата и блохи твоего пса – вот она, твоя семья! Если бы не работа, которую я тебе дал, у вас в тарелках было бы пусто. Если бы не моя лодка, ты воровал бы хлеб и угодил бы в колонию, как малолетний преступник!

Периг так и сидел с опущенной головой.

– Посмотри на меня.

Тот поднял глаза.

– Это десятки таких вот Перигов сегодня ночью пытаются спасти свою шкуру. Понятно тебе?

Да – кивком.

– Пожалуйста, всегда помни, откуда ты взялся.

Капитан взглянул на Алена:

– А ты что об этом думаешь?

И так ясно.

– Читал бы ты «Юма́»[17], знал бы, что партия против каторги для детей.

– Плевал я на твою партию, товарищ! – Ронан встал. – Я хочу знать, что Ален Ле Галлуа, первый гребец на «Святой Софии», думает о тех, кто гоняется за детьми, чтобы выдать их жандармам!

Моряк ударил кулаком по ладони:

– Буржуазное общество, буржуазное правосудие – мерзость! – Он с вызовом посмотрел на Ронана: – Что еще ты хочешь от меня услышать?

– То же самое, но от души. Без лозунгов.

Второй гребец, Панчо, успевший нахлобучить берет, сидел ссутулясь.

– А ты, испанец?

– Баск! – отрезал Панчо так, что капитан отшатнулся. – Я не испанец, капитан. Я баск!

Тот вскинул руки:

– Прости. А ты, баск?

Панчо закурил. И почти прокричал:

– Nere herrian ateak zabaltzen dizkiagu. – Зыркнул на меня. – Ez diagu haurrik saltzen.

Ронан улыбнулся.

– Можешь перевести для остальных?

– В моей стране двери открываются. – Он в упор посмотрел на меня. – И детьми не торгуют.

Капитан, явно довольный, оглядел свою команду.

– Что ж, господа, тогда мы с вами в одной лодке! – И повалился на клеенку. – А теперь спать!

Баск последовал его примеру. Молодой матрос тоже.

– А племянник, который ничего не сказал, он что думает?

Ален продолжал сидеть, глядя мне в глаза.

Я не ответил. Крутил пальцем мамину ленточку вокруг запястья.

– Тебя это не касается, да?

А что тут ответишь?

– Или, может, касается слишком близко?

Ронан хлопнул в ладоши. Почувствовал опасность.

– Отбой!

И погасил фонарь.

Я заледенел. Лег на спину, сложил руки на груди. Надгробное изваяние.

Ален тоже улегся.

– Надо доверять людям, племянник. – Голос у него был спокойный. – Без доверия ты один на свете.

* * *

Спал я плохо. Храп, страх, волны и холод. Едва начало светать, команда вернулась на берег на маленькой лодке старика. Три дня можно не работать, всех это вполне устраивало. Вокруг нас уходили в открытое море последние рыбацкие лодки.

Когда мы плыли к берегу, нам попался ялик, у руля стоял рыжий рыбак.

– А ты что же, не выходишь в море, Кадарн?

Капитан положил руку мне на плечо:

– Да, надо юнгу сначала азам обучить.

Рыжий мазнул по мне взглядом.

– Мой племянник Жюль. – Капитан наклонился ко мне и сквозь зубы: – Берет!

Я снял берет. Кивком поздоровался. Рыжий, улыбаясь, показал на свою башку:

– Не разгуливай с непокрытой головой, парень, у нас так не принято!

Я рассмеялся. Без усилий. Отличное настроение у честного парня.

– Не наводите на мысль моего дядю!

Ронан, сложив руки рупором:

– Ну что, Жанно, поделим двадцать франков?

Из другой лодки донесся громкий смех.

Когда лодка отдалилась, капитан мне улыбнулся.

Он делал все, чтобы я здесь примелькался.