Стряпал Ронан. Его жена молча почистила картошку и морковку с огорода, порубила чеснок и лук. Уже стемнело. Я сидел, чувствуя себя лишним.

Рыбак сказал:

– Сегодня у нас на ужин хвосты морского черта, рыба для богачей.

Он обжаривал куски рыбы в сливочном и растительном масле. Комментировал каждое свое действие. Заполнял паузы.

– Обжарить до золотистого цвета, это важно.

Медсестра, скрестив на столе руки, смотрела на нас. То на Ронана, то на меня. Переводила взгляд с одного на другого.

– Ты собирался мне сказать, что у нас гость?

Ронан, не оборачиваясь:

– Да, сегодня вечером, и я так и сделал. – Коротко глянул на нее: – А ты чего хотела, чтобы я продал его жандармам?

Она посмотрела в окно, там уже стемнело, шуршал дождь.

– Не притворяйся глупее, чем ты есть, Ронан Кадарн.

Он подмигнул мне, достал из шкафчика бутылку.

– Белое вино и размятые помидоры, в этом весь секрет.

Потрескивание, брызги раскаленного масла, раздразненного вином, приятный запах чеснока и петрушки.

– Юнга, накроешь на стол?

Стальной взгляд Рыжей:

– Юнга? Ты взял его в команду?

Я расставлял тарелки, раскладывал приборы. Поежился при виде золоченых ложек в ящике.

– Скажем, на самом деле у меня не было выбора, – ответил хозяин.

Его жена взглянула на меня:

– Ты надеялся доплыть?

Я не ответил. Она закатила глаза:

– Злыдень в полном одиночестве на рыбацкой лодке. Сплю и вижу!

Ронан приподнял бровь. Он еще не слышал моего прозвища.

– Так они его там называли, – объяснила медсестра.

Он посмотрел на меня:

– Злыдень?

– Это вроде боевой клички, как у солдата.

– На какой войне? – очень серьезно спросил Ронан.

– На моей, – ответил я.

Хозяин кивнул:

– Понимаю.

Он понимал.

Мы сели за стол, мужчины друг напротив друга. Рыба была вкусная, сочилась маслом.

– А дальше? Что ты придумал? – спросила Рыжая.

– Бонно будет заменять Матье Биана, пока все не уляжется.

Рыжая подлила себе красного вина.

– Хорошо, но потом, что ты с ним потом будешь делать?

Ронан отложил вилку.

– Там видно будет.

– Что видно-то?

– Увидим! И на этом всё.

Хозяин встал. Бросил салфетку на стул.

– Ты хотя бы сказал своим парням?

Стоя к жене спиной, наклонившись над большим камином, Ронан подпалил газеты, чтобы разжечь огонь. Обои в доме от сырости вздувались пузырями.

– Я с ними поговорю.

Теперь он подбрасывал в огонь щепки.

Его жена напряглась.

– Ты должен сказать им немедленно.

Пауза. Потрескивание огня. Запах сырых дров.

– Мы не выйдем в море до пятницы.

– Вот именно. Ты должен с этим разобраться, пока вы на суше.

Ронан налил себе вина.

– И что я им скажу? Что на «Святой Софии» беглец?

Медсестра склонилась над своей тарелкой.

– Ты их капитан, они тебе доверяют.

– А значит?

– А значит, ты не должен их в это втягивать без их ведома.

Я молчал, опустив голову, ел рыбу. Чувствовал себя, как у бабки с дедом, когда они за столом ссорились из-за меня. В этом доме я все еще был узником колонии. Свобода была по ту сторону стены, Ронана, Рыжей, океана. Я застрял перед дымящейся тарелкой. Я не хотел быть прикованным к этим людям. Если бы мне хватило смелости, я бы встал, надел берет, взял свой мешок и вышел. Но лил дождь.

– Вы хотите, чтобы я ушел?

Ронан положил в разгоревшийся огонь полено.

Его низкий голос:

– Молодчина, женушка. Постаралась.

Рыжая посмотрела на меня:

– Куда ты пойдешь, бестолочь?

Я не ответил.

Хозяин встал, сунул руки в карманы. Подошел к исчерченному дождем окну.

– Можешь объяснить мне, Софи, тебя-то это каким боком касается?

Жена посмотрела на обветренную шею мужа, на его спутанные, просоленные волосы.

– Ты мой муж, это мой дом, мы с тобой связаны.

Ронан закурил. Протер запотевшее стекло ладонью.

– Да, и что с того?

– Ты рискуешь моей свободой.

Он обернулся, поглядел сурово:

– Я запрещаю тебе так говорить!

Рыжая встала:

– Как же ты меня бесишь, Ронан.

Она не ушла, осталась стоять, он повернулся спиной к окну. Скрестил руки.

– Он здесь, потому что выбора нет. Ни у тебя, ни у меня, ни у него.

Она насмешливо улыбнулась:

– Разумеется, выбора нет. Так часто бывает в нашей жизни, правда?

– Софи, какого черта, ему скоро стукнет двадцать один! Если они его найдут, это каторга.

– А для меня – тюрьма! – проворчала Софи. – Это тебя устраивает?

Моряк в упор смотрел на жену. Взглядом приказал ей молчать.

Я так и застыл, не донеся ложки до рта.

Я смотрел на эту женщину, на ее мужа, на эту чету, о которой я ничего не знал. Думал, что они за люди. Откуда взялись пачки денег, спрятанные в коробке от печенья? И почему ее могут посадить в тюрьму? Потому что они приютили беглеца? Нет, конечно. Эта женщина что-то скрывала. Вот почему ей мешало мое присутствие.

– Я сегодня же поговорю с командой, – пообещал хозяин.

Я посмотрел ему в глаза:

– После того, как сказали им, что я ваш племянник?

Смешок медсестры:

– Твой племянник?

Ронан развел руками:

– Да. Мой племянник. Так вышло. Им придется понять!

Она покачала головой:

– Из-за тебя мы крупно влипли, милый.

Тарелки оставались почти нетронутыми. Я стеснялся кусать ломоть белого хлеба. Хозяин снова подошел к камину, подбросил еще одно полено. Сказал, будто сам себе:

– Это всего на несколько дней, пока все уляжется.

Его жена взяла со спинки стула лиловую шаль, закуталась в нее.

– Наверное, твой племянник займет комнату Александра? – Голос усталый.

– Это всего на несколько дней, – повторил Ронан.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Шагнула к двери.

– Я проветрю комнату Алекса, постелю там и принесу полотенце.

А потом вдруг направилась ко мне. Протянула руку:

– Да, кстати, меня зовут Софи. – Слегка улыбнулась. – Не Рыжик и не Рыжая, а Софи.

Я, наверное, покраснел. Отпираться не имело смысла.

Сдавленным голосом:

– Вас зовут как лодку?

Удивленный взгляд.

– Это лодку зовут как меня.

* * *

Я проснулся в постели со свежими простынями, под периной, с подушкой под головой. Ночью я бесконечно ворочался. Пока не перевернулся на живот. Мне снилось, будто я закутан в облако. Ронан и Софи дали мне выспаться. В доме не было слышно ни звука. Сквозь ставни пробивался свет. Я так и уснул как был, одетый, разве что грязные башмаки с деревянными подошвами остались внизу у двери. Я тихонько выбрался из постели. Ключ торчал в двери. Никто меня не запер. Теперь я был уверен, что они меня уже не выдадут. Носки у меня были дырявые – пятки протерлись, большие пальцы торчали наружу. Я спустился, подхватил грязные башмаки.

– Хорошо спалось, юнга?

Ронан, голый по пояс, сидел за столом. Медсестра обрабатывала ему руки.

– Ты хотел убить моего мужа?

Хозяин ухмыльнулся:

– Он просто оцарапал меня, как испуганный котенок.

Я хотел извиниться. Я не сделал этого.

Ронан надел рубашку.

– Пойдем в мой кабинет, – сказала мне медсестра.

Я замялся. Она с улыбкой обернулась:

– Да ладно, я знаю, что они тебя отлупили. Тебе нечего стыдиться.

Кабинет медсестры. Вот что оказалось за светло-голубой дверью напротив лестницы. Она вытащила из сумки связку ключей и отперла оба замка. Кушетка, большой шкаф, низкий столик, письменный стол и три стула.

– Снимай рубашку и штаны. И без разговоров.

Она снова надела свое белое покрывало. Я остался в заношенных трусах и дырявых носках.

Короткий взгляд:

– Надо будет их заштопать.

Не сводя с меня глаз, отступила на два шага.

– Повернись.

Осмотрела меня.

– Подними руки. – Покачала головой: – Досталось тебе от этих сволочей.

– Им от меня тоже, – ответил я.

Дурацкая фраза. Я прикидывался крутым и сам обозлился на себя за это. Она пропустила мои слова мимо ушей.

– Ложись на живот.

Я лег на кушетку, напротив гравюры, занимавшей почти всю стену. Это была цветная анатомическая таблица. Беременность и менструальный цикл – четыре женских тела без головы и ног, от груди до середины ляжек. В животе с содранной кожей сначала семечко, потом зародыш, потом почти ребенок, занимающий там все место. Я пялился на груди, которые с каждой неделей увеличивались. Она это заметила.

– Если хочешь, можешь закрыть глаза.

Я не стал закрывать.

Она обрабатывала мои раны спиртом, щипало и жгло, но я не жаловался.

– Перевернись.

Я перевернулся на спину. Мне было неловко. Лежа на животе, я вспомнил, как Марселла, сестра Роленов, показывала мне грудь. И за подарочки позволяла ее потрогать. Увидев груди на плакате, я подумал о ней. Но медсестра смотрела не туда. Она осторожно протирала мою поврежденную кожу. На бедре у меня был след подошвы с гвоздями. Черное, четко обрисованное пятно.

– Терпимо?

Было терпимо.

Я снова надел рубашку и штаны. Она тщательно заперла на ключ голубую дверь, и мы вернулись в столовую. Она поставила передо мной кофейник, чашку и тарелку с ломтем хлеба.

Ронан озабоченно посмотрел на жену:

– Насколько паршиво?

– Как обычно. Ни в чем себе не отказывали, – ответила жена.

Я сел за стол. Ронан продолжал смотреть на медсестру.

– Расскажешь ему, Соф?

Она налила себе стакан молока.

– Расскажи ему, что произошло после побега, – прибавил Ронан.

Она вскинула голову, вопросительно и тревожно взглянула на меня:

– Ты хочешь знать?

Да, я хотел знать.

Она выпила половину молока, не отрывая от меня взгляда.

– Всех колонистов, которые сдались, сильно избили, но…

Я не дал ей договорить:

– И Камиля Луазо?

Она ждала у входа в колонию, когда Ле Росс и жандармы его доставили. Она хотела ему помочь, но директор заступил ей дорогу.

Я спросил:

– Он хромал?

Софи, похоже, не знала, что сказать.

– Ле Росс лупил его тростью по ноге.

– Мальчик хромал?

Она опустила голову. Долгая пауза. Ронан взглядом ее подбодрил.

– Он не шел.

Я вслух повторил эту страшную фразу, отчетливо выговаривая каждое слово.

Подлая слезинка скатилась у меня по щеке. Я не стал ее вытирать.

– Жандарм нес его на плече, голова свесилась, руки болтались.

Я сжал кулаки, рот у меня скривился.

– Он что-то говорил? Орал? Он хоть отбивался?

Она покачала головой:

– Нет, он не двигался. Висел как мешок.

Я подался к ней:

– Но он был живой?

Тот же смущенный взгляд.

– Когда жандарм свалил его у стены во дворе, он застонал.

Я привстал и тут же осел на стуле. Мне хотелось убивать.

– И он остался лежать на земле?

Да. Нехотя, одними глазами.

– И никто ничего не сделал? Вы его там бросили?

Медсестра опустила голову:

– Директор хотел наказать его в назидание другим.

Я закрыл лицо руками. Ноги дергались под столом. Я бежал через ланды, размахивая железным брусом. Я проламывал черепа. Я пинал Ле Росса по морде. Я перегрызал глотки сестрам. Я спасал друга. Я нес его на руках в Созон, в порт, на «Святую Софию». Я прятал его под брезентом. Я знакомил его с Ронаном, Аленом, баском, Перигом. Он попал бы в руки медсестры, только что перешагнувшей порог. Он занял бы комнату, кровать. Я бы сидел в кресле у его изголовья. А сейчас он бы спал на моих свежих простынях. Он, мальчишка, сирота. Он, изнасилованный, раненый птенчик. Он бы спал, и никто больше не смог бы его обидеть.

– Бонно?

Я поднял глаза. Хозяин решил, что я заснул.

И медсестра продолжила. К утру все дети сдались. Промокшие, перепуганные, они, едва ступив на дозорный путь, подставляли руки, чтобы им надели наручники. Других, со связанными за спиной руками, тащили жандармы. Одного, совсем маленького, привела к воротам целая воинственно настроенная семья. Отец, мать и трое детей. Всех беглецов избили. Охранники были в ярости. Их коллеги ранены, мебель поломана, двор пропах гарью, но что еще хуже – им пришлось всю ночь гоняться за беглецами. Патрулировать на велосипедах. Закончилась смена, не закончилась, тюремщики до изнеможения мотались под дождем, на ветру, вывихивали ноги на изрытых дорогах, вместо того чтобы спокойно спать в своих постелях. Поздней ночью, когда жандармы уже вернулись в казарму, когда местные жители забаррикадировались по домам и дороги на острове опустели, надзиратели все еще были на ногах, и теперь они мстили. Беглецов обыскали и бросили в карцеры – с голым задом, в одних рубашках, без воды и еды. Нескольких зачинщиков заперли в каменных мешках, куда дневной свет проникал только через утыканную шипами трубу. Они несколько часов орали от боли и ярости под ударами дубинок и плеток. Медсестра слышала их крики.

Она вместе с доктором Верхагом хотела оказать им помощь, но директор запретил:

– Эти негодяи взбесились. Пока это слишком опасно для вас.

В три часа ночи тюремщики собрались на совет в разоренной столовой. Директор ушел спать. Шотан подвел итоги. Шестнадцать колонистов так и не поймали. Должно быть, из-за грозы беглецам, прятавшимся в зарослях, пришлось искать укрытие – в старом тоннеле, оставшемся после войны, под деревьями, в развалинах, под перевернутыми лодками. Самых младших наверняка до смерти напугали молнии.

Старший надзиратель кружил по комнате с плеткой в руке и ликовал, глядя на потоки воды:

– Так им и надо!

Охота на детей была приостановлена, но он знал, что на рассвете она возобновится. Что замерзшие, перепуганные колонисты сами будут сдаваться загонщикам. Что они бросятся на колени в грязь, держа руки на голове, ради куска хлеба, чашки жидкого кофе, сигареты. Что будут умолять дать им высушить насквозь промокшие куртки и штаны, натирающие ноги башмаки. И что им в этом откажут. Что они будут стоять часами навытяжку в большом дворе. В назидание остальным. А потом их переправят на Киброн, затолкают в специальное купе поезда на Вильнёв-сюр-Ло, потом в тюремный фургон, который доставит их в Эйс, в исправительное заведение.

К десяти утра в колонию вернулись еще пятнадцать беглецов, среди них и Пчела. Группами по двое, по трое, как затравленные животные, связанные друг с другом. Их, промокших и застывших на ветру, выставили напоказ, построив вдоль учебного корабля.

У Пчелы изо рта и носа шла кровь. Он бился в веревках.

– Сволочи, моя шкура стоит дороже двадцати франков!

Медсестра все это видела. И с печалью рассказывала об этом.

Но одного колониста недоставало.

И вот тогда она услышала мое имя. В большом дворе. Злыдень, – прошептал Ле Гофф, повторили Ле Росс и отец Брику, терзавший свои четки. Я не вернулся. Директор был в ярости. Он не понимал, как можно было меня не найти.

– Мы на маленьком острове, это вам не арабский квартал в Алжире!

Когда медсестра заступала на дежурство, в колонию явились два газетчика. Репортер и фотограф. Франсуа-Донасьен де Кольмон лично позвонил в местную редакцию региональной газеты, пообещав им первым сообщить сенсационную новость. Ле Гофф и Чубчик с его мерзкой плешивой головой проводили их в лазарет. На койках не было ни одного избитого, ни одного наказанного, только четверо замерзших колонистов, которые провели ночь снаружи.

– Мы помогаем нашим несчастным воспитанникам от этого оправиться, – заявил директор, краем глаза следивший за тем, как бежит по бумаге карандаш журналиста.

Он объяснил, что зачинщики подстрекали к бунту, и эти дети бездумно пошли за ними. Если бы не жандармы, они, вероятно, к этому времени уже погибли бы, утонули. А если бы колония о них не позаботилась, они, несомненно, замерзли бы насмерть в такой холод. Медсестра занималась своими делами, но внимательно слушала.

– А что за история с отсутствующим колонистом?

Кольмон замялся. Потом посмотрел на репортера и улыбнулся:

– Я обещал вам то, чего не знают другие, – вот вам эта новость.

Нет, сказал он, что бы там ни писали их конкуренты из «Республиканского Запада», ни один беглец не скрылся. Все пятьдесят шесть пойманы. Все спят под замком. Но, соврал директор, один колонист действительно отсутствует, только его исчезновение не имеет никакого отношения к мятежу. За несколько дней до большого побега он сбежал с фермы, куда его в награду за хорошее поведение пристроили скотником. Это был мальчик, поддающийся исправлению, готовый начать новую жизнь. И директор не понял его поступка, в чем смиренно признался журналистам.

– Я слишком доверяю этим сумасбродам, это меня погубит.

Беглец не взял с собой ни еды, ни сменной одежды, только рыбацкий дождевик и бритву, которую сам сделал из стального обломка.

– Вы можете назвать его имя? – спросил журналист.

Директор примолк и задумался.

– Рукселен. – Щелкнул пальцами. – Да, точно. Его зовут Леон Рукселен.

Потом спохватился:

– Но я, разумеется, прошу вас не упоминать его имя.

– Есть у вас хоть какое-то представление о том, где он может быть?

Директор посмотрел на журналиста. Молодой белозубый репортер с блестящими глазами приплясывал от нетерпения в своих брюках для гольфа и клетчатом пиджаке.

– Пикантных подробностей хотите, да?

Специальный корреспондент с улыбкой кивнул.

– Я вам расскажу. Но если вы сошлетесь на меня, я буду все отрицать. – Он приблизился к журналисту. – По словам одного жандарма, моего друга, некая женщина прячет его на острове.

Журналист снова улыбнулся и стал записывать.

– Отлично! Просто прекрасно!

Директор перехватил взгляд медсестры. Она никогда не слышала про Рукселена. Как и про побег мальчика-скотника. Франсуа-Донасьен де Кольмон при ней бесстыдно сочинял легенду о большом побеге 27 августа 1934 года.

Он понизил голос. Доверительно:

– Мой друг-жандарм даже думает, что некая богиня в юбчонке приносила ему еду куда-то в морской грот на скалистой косе.

Я поднял на нее глаза:

– Богиня в юбчонке?

– Так он ее назвал, – усмехнулась медсестра.

Репортер с вожделением лизнул грифель.

– Могу я написать, что я, как мне кажется, разгадал тайну беглого Рукселена?

Директор засмеялся:

– Не стесняйтесь, друг мой. В конце концов, у нас свобода печати.

Затем Кольмон попросил сфотографировать его рядом с лежащим в постели ребенком.

– Я могу его ободрить?

Фотограф кивнул, уже глядя в объектив.

Когда директор потянулся пожать руку ребенку, тот, защищаясь, выставил локоть перед лицом. Минутное замешательство.

– Не глупи, Буркен!

Ребенок убрал локоть, директор взял его за руку, склонился над ним, как встревоженный родственник.

– Замрите!

Вспышка.

– Отличное фото! – восхитился репортер.

Он спросил, может ли его коллега запечатлеть здания колонии, но ему не позволили. Ни разоренную столовую, ни разграбленный канатный цех, ни сожженную парусную мастерскую снимать нельзя. Ни один колонист не должен попасть в кадр. И ни один охранник. Никто и ничто.

Ронан хмуро слушал жену:

– Что за чушь.

– Вот только журналист на это клюнул, – ответила Софи.

Репортер все в точности повторил назавтра в своей статье, не утруждая себя проверками услышанного. А единственной иллюстрацией стал трогательный снимок – святой директор, утешающий раскаявшегося разбойника. Позже имя Рукселена упоминалось везде, и в серьезных изданиях, и в желтых газетенках. В знаменитом еженедельнике «Детектив» анонимный жандарм рассказывал, как его тронула эта история любви с островитянкой. Ронан обвел для меня фразу из статьи:

Некая богиня в юбчонке приносила ему еду.

Сказал, что журналисты друг у друга списывают – вот и доказательство. И добавил со смехом, что лет через восемьдесят, когда лишь горстка местных историков все еще будет интересоваться колонией, наши внуки найдут и юбчонку богини, и прекрасного Рукселена в посвященных ей ученых трудах.

А пока Ронан смаковал новости.

Утром 29 августа 1934 года, через две ночи после восстания, в исправительной колонии оказалось на одного Жюля Бонно меньше и на одного Леона Рукселена больше. Но цифры сошлись. Если национальный миф Бель-Иля упрочит этот обман, ни у кого уже не будет ни малейшей причины меня искать.

Впервые я подумал, что мой побег, возможно, удался.