Ни один жандарм не встречал наше судно в Пор-Алигене. Белый маяк, мол из больших камней, ступеньки. Ни полицейского, ни судьи, ни тюремщика.

Только прохожие.

Ален, прощаясь, сказал мне:

– Там сошел на берег капитан Дрейфус, когда вернулся из заключения на Чертовом острове.

А я ответил:

– И там сойдет на берег Жюль Бонно, вернувшись из колонии для несовершеннолетних.

Он поморщился.

Однажды я упрекнул его в том, что он окружает себя тенями великих личностей.

– Это меня возвышает, – ответил он.

– А нас принижает.

Панчо встречал маленький человечек.

Баск молча пожал ему руку, затем повернулся ко мне:

– Пришло время проститься, разбойник.

Слезы в глазах, огромный берет. Он раскрыл объятия, и я в них укрылся.

Он мягко отстранил меня.

– Ты едешь в Барселону? – спросил я.

Он засмеялся:

– Военная тайна. – И покачал головой: – В Барселоне сталинисты стреляют нам в спину[36].

Я положил руку ему на плечо:

– Тогда поехали со мной в Париж!

Он улыбнулся:

– Я боец, gudari, а не чечеточник.

Он раскинул руки, щелкнул пальцами и принялся отбивать чечетку своими подкованными башмаками. Панчо хорошо танцевал. Потом рассмеялся и подмигнул мне:

– Фалангисты у меня попляшут.

Он протянул мне руку. Посмотрел в глаза. Снял с шеи черный платок и повязал мне. В тот момент он был очень красивым. Очень цельным. И хрупким. Улыбка у него была совсем детская. Те, кто орет «Viva la muerte!»[37], его сожрут.

Ронан проводил меня до вокзала. Он даже вызвался нести мешок и сунул туда свернутые трубочкой тысячефранковые банкноты. Провел меня по пляжу, как будто хотел заставить пожалеть о море, которое я покидаю, – или в последний раз подарить мне его. На берегу граблями собирали водоросли, стояли послушные лошади, запряженные в повозки.

– Чувствуешь, юнга? В Париже этим запахом не подышишь.

Мы решили попрощаться, не доходя до вокзала. Прямо на улице, среди грохочущих двуколок, снующих туда-сюда женщин в передниках, у массивного каменного дома. На тротуаре, рядом с плетельщицей и ее корзинами. Ни мне ни ему не хотелось разводить драм. Ничего театрального. Эта уличная суета была в самый раз для прощания. Она растворит нашу печаль, как дождь размывает слезы. Ронан знал, что я десять лет грезил этой улицей, ведущей к вокзалу. В запертой камере я представлял ее себе, закрыв глаза. Он хотел, чтобы я прошел по ней один, свободным человеком.

– Ну что ж, пора.

Он обнял меня и долго не отпускал.

– А знаешь, почему я в первый день протянул тебе руку?

Нет, я этого не знал.

– Чтобы ты разжал кулак.

Я улыбнулся.

Он молча смотрел на меня. Как в лодке в первую ночь, после того как меня разоружил. Затем повернулся и зашагал прочь, но вдруг остановился, порылся в кармане куртки. Вернулся, протянул на ладони серо-голубого оловянного солдатика Александра. Французского солдата в шлеме, идущего в атаку с примкнутым штыком.

– Держи, сынок, это тебе.

Глаз обожгла дурацкая слеза.