Панчо открыл мне дверь, молча пропустил в комнату – как друга.
Ронан как-то сказал мне: «Друг – это тот, кто откроет тебе дверь посреди ночи, ни о чем не спрашивая».
Баск был другом. Я не приходился ему земляком, никогда не видел берег его моря, но он признал во мне своего. Я часто заходил к нему, когда бывал в порту. Выпить по стакану сидра или вина, поболтать, что-то обсудить. Сидя за столом в его комнате, я рассказывал о сбежавшей матери, о равнодушном отце, об ужасах детства, о жестокостях колонии. В лицах изображал тюремщиков. Однорукого Ле Гоффа, плешивого Чубчика, спесивого директора. Показывал, что такое пытка на доске, когда мы босиком до изнеможения ковыляли по кругу Танцплощадки. Признался ему в поджоге Брюте. Панчо раз десять просил меня рассказать о мятеже, о нашем большом побеге. Но о себе он почти не говорил. Десять лет назад его судно потерпело крушение в Гасконском заливе. На борту было восемь рыбаков, спасся только он один, его подобрала шхуна из Ле-Пале. Поначалу он искал способ выбраться с острова – совсем как я. А потом встретил Ронана. Капитан взял его на свою лодку. И там Панчо почувствовал себя дома.
Никогда я так рано не стучался к Панчо.
Увидев меня, он посторонился.
– Кофе хочешь?
Я кивнул и сел.
Он глянул на мой мешок:
– Тоже уезжаешь?
Да. Короткое слово, кивок.
– Капитан знает?
– Знает.
Баск поставил на стол две дымящиеся чашки.
– Если знает – все хорошо.
Он сел напротив меня. Плеснул нам обоим бренди в кофе.
А потом оглядел свою комнату. Десятки фотографий, карта его провинции и даже большой раскрашенный герб Гипускоа: два вооруженных дубинками исполина, защищающих три тиса, – все это он снял. Вымыл стены, пол, стекла маленького оконца, отдраил все, даже плинтусы, все привел в порядок, какой царил здесь десять лет назад, когда Софи дала ему ключ от этого жилья.
Его жизнь уместилась в большом чемодане и матросском мешке. Они стояли сбоку от двери. Он был готов уехать больше недели назад – еще до того, как мы в последний раз вышли в море, до того, как он сказал об этом Ронану. Шкаф он полностью освободил. Оставил на поверхности только две смены одежды, одна из них сейчас стопкой лежала на столе. Штаны, тельняшка, куртка. Остальные вещи были сложены, и он поклялся к ним не прикасаться. Разобрать чемодан означало сдаться. Бросить товарищей, которые повсюду отступали под пулями.
Панчо посмотрел на часы.
– У тебя все с собой?
Да. Я был готов.
Он велел мне идти первым. На паром с нами поднимется только Ронан. Софи надо в девять быть в лазарете колонии, а Ален не любит прощаний.
«Эмиль Солакру» покидал Бель-Иль в 07:50. Мы с Ронаном договорились встретиться на причале. Я ничего не сказал баску про пожар. Как не рассказал Ронану об убийстве его шурина. С детства не говорить о чем-то было для меня способом сделать так, чтобы это перестало существовать. То, о чем я умалчивал, попросту исчезало само собой. Я был обычным пассажиром, который отправляется на континент. И только.
Первым я увидел Алена. Он сидел на тачке посреди толпы на набережной и курил, положив берет на колено. Он помахал мне рукой и остался сидеть. Я вскинул руку и тоже помахал, прощаясь. Ален сжал кулак и с улыбкой приставил его к виску. Мне хотелось его обнять. Но я не мог. По причалу, среди чемоданов и плетеных корзин, расхаживали жандармы. Они всматривались в каждого. Одному задавали вопрос, другому – два. На причале постепенно собирались пассажиры.
Между людьми сновал мальчишка с еженедельником социалистов.
Франция и Англия эвакуируют гражданское население Бильбао! – вопил самый крупный заголовок.
Я увидел, как по ступеням спустился Панчо. Купил у мальчишки два экземпляра газеты, подошел ко мне, протянул одну:
– Для легавого тот, кто читает газету, менее подозрителен, чем тот, кто ему улыбается.
Софи спустилась на причал вместе с другими. Соломенная шляпка, голубая косынка. Тыльной стороной ладони она стерла пятнышко у меня со лба. Застегнула верхние пуговицы на рубашке, пригладила мне волосы. Взяла меня за плечи, отстранилась, наклонила голову набок.
– Хорошо. На этот раз сойдет, мсье Бонно.
Потом по-матерински обняла меня и ушла.
Она плакала.
Ронан терпеливо ждал, стоя между двумя зеленщиками. Потом шагнул к Панчо, легонько его толкнул и что-то сунул ему в карман. Затем подошел ко мне. Я стоял в самой толчее перед пирсом, от которого уже перебросили трап. Там собралось никак не меньше двухсот человек. Капитан протиснулся ко мне и сунул в ладонь оранжево-серый билет морбианской пароходной компании.
Мы с Панчо и Ронаном условились держаться порознь. Я пристроюсь на корме, на задних скамьях, с компанией чудаков-туристов в канотье, Панчо – наверху, под парусиновым навесом, на свежем воздухе. Дождя вроде не предвиделось. Ронан выбрал нос. Сядет во втором ряду, с краю скамьи. Он первым увидит землю. Люди в толпе были притиснуты друг к дружке. Все галдели. Я отвык от такого шума.
Но вот мы двинулись на пирс по крутому спуску. Бетон был скользким после прилива. Справа и слева от сходней стояли по три жандарма. Я опустил голову, перекинул мешок за спину. Сердце у меня сжалось, живот свело.
Я снова был беглецом.
Сотни раз я мечтал о запахе и клубах серо-черного дыма, о скрипящих на зубах крупинках угля, о реве гудка, о том, как один за другим перлини снимаются с причальных крюков. О толпящихся на берегу зеваках, которые машут руками и шляпами.
Паром отвалил от причала. Я смотрел на цитадель, на здания колонии, на рыбный рынок вдалеке, на склады, на рыбацкие домики. Десять лет. С 16 мая 1927 года по 3 мая 1937-го, почти день в день, десять лет я был окружен океаном. Семь лет из них в заточении.
У меня снова, как когда-то, задергалась левая нога. Я смотрел во все глаза, стараясь не упустить ни единой подробности в очертаниях скалы, тени грота, ни одной песчинки – как же тяжело было таскать этот песок. Море за молом было неспокойным. Диким, каким я его любил. Волны нами играли. Судно раскачивалось. Это было прекрасно. Чтобы оценить сушу, твердую землю, надо познать зыбкость океана. Эту ускользающую от нас бесконечность, которая уходит под киль и неукротимым быком набрасывается на форштевень. Мне всегда только и хотелось вот такого ветра, такого течения, такой ярости стихии. Не океан, каким он представлялся нам из-за высокой стены, но встреча с ним лицом к лицу. Шумящая громада, которая запросто могла раздавить наш паром. Разломать в щепки для костра, в котором сгорят наши суетные чаяния.
Я нашел место у борта, навалился на поручень и смотрел, как удаляется берег. Как он погружается в волны. Исчезает. И остается только вода. Повсюду. Ни земли, ни стены, ничего. Только огромное небо и серый океан.
Я закрыл глаза. Я был счастлив, горд, несчастен и печален, все разом. Я не смог спасти ни Камиля, ни кого-то еще из моих товарищей по заточению.
И я чувствовал, как глубоко внутри зарождается гнев.