– Ты что-то натворил?
Софи в ночной рубашке. Бледная в полутьме, встревоженная. Голос испуганный. Когда она вошла в мою комнату, я засовывал нож за пояс.
– Господи, Жюль, от тебя бензином несет!
Ронан, в штанах поверх пижамы:
– Что ты сделал, юнга?
Я затянул мешок.
– Сестры Деррьен. Они выдали Камиля.
Глаза у Софи расширились.
– Жюль, ты же не сделал этого?
Ронан сверлил меня взглядом.
– Отвечай, юнга.
Я набрал в легкие побольше воздуха.
– Я поджег их дом, только и всего.
– Только и всего?
Ронан грубо схватил меня за плечи:
– Поджег дом? Только и всего?
Я кивнул, высвободился.
– Я уезжаю с Панчо.
Софи оторопела.
Ронан загородил мне дорогу к двери.
– Ты понимаешь, что будет, если узнают, что это ты?
Я замер.
– Что ты – Жюль Бонно, беглец, которого все считали мертвым?
Софи рухнула на кровать и заплакала.
– Племянник Ронана Кадарна? – Он схватил меня за шиворот. – Пресловутый племянник Ронана Кадарна?
Софи дрожала.
– Жюль, ты же нас убиваешь.
Она терзала носовой платок.
– Всё, всё свалят на нас!
Ронан, все еще преграждая мне дорогу:
– Слышишь, что люди говорят, юнга? Кадарны? Сплошное вранье и нелегальные аборты!
Я опустил голову. Он прав. Но мертвый Камиль застил мне все.
Софи глухо, уткнув лицо в платок, спросила:
– Они тебя узнали?
– Я сказал, что я Злыдень.
С гордостью.
Медсестра опустила голову.
– Ты пропал, и нам не спастись.
– Нет. Лицо у меня было закрыто.
Ронан недобро усмехнулся:
– Закрыто?! Толку от этого!
– И вы тут ни при чем.
– Ни при чем? – взревел Ронан. – А кому ты обязан своей свободой? Нам! Полезным идиотам!
Он медленно сел на пол у двери, опустил голову.
Усталый голос:
– Ты прав, юнга, беги. Уходи с Панчо. – Поднял голову, взглянул на меня. – Здесь для тебя все кончено.
Я смотрел на свой мешок, который держал в руке.
– Я теряю гребца, юнгу, друга и сына.
Софи молча смотрела на мужа. Встала, подошла к нему, опустилась на пол рядом. Я присоединился к ним. Трое на пороге.
– Мы что-нибудь придумаем, – пробормотала Софи. Стиснула большую ладонь мужа. – Эти мегеры его не знают. Они не видели его лица – ни раньше, ни сейчас. Никто не свяжет нас с поджигателем.
Ронан сплел пальцы с пальцами жены.
– Ну да, и назавтра после пожара наш племянник исчез?
– Нет. Панчо и юнга уехали. Нашли хозяина пощедрее.
Ронан улыбнулся:
– То что надо для моей репутации.
– Или вот как – уехали сражаться в Испанию! Ты не смог их удержать.
– Или не захотел, – пробормотал Ронан.
Напряжение спало. Да, получалось складно. Жюль Бонно, три года назад бежавший из колонии, узнал о смерти своего друга Луазо и вернулся, чтобы отомстить за него. Прятаться на острове все это время он не мог – значит, ему тогда удалось переправиться на континент. А теперь он ненадолго вернулся, чтобы совершить свое злодеяние. Единственное правдоподобное объяснение. Кроме того, сестры заявят в полицию на некоего Злыдня, но как он связан со сбежавшим Жюлем Бонно? Кто называл его Злыднем? Только несколько колонистов и три охранника из второго блока… Но это было три года назад. Три года – долгий срок! И потом, это же скандал, все откроется. Жандармерия, правосудие, начальство колонии – они клялись, что все беглецы до единого пойманы, а теперь оказывается, что это не так? Они лгали? Злыдня, самого опасного из бежавших мятежников, так и не нашли и от людей это скрыли? Негодяй совершенно безнаказанно разгуливал где-то, а потом вернулся, чтобы совершить преступление, и никто его не остановил? Невообразимо. Да нет, сестры не расслышали. А хлынувший дождь быстро затушил пожар. Дом пострадал серьезно, но не сгорел. Муниципалитет должен проявить щедрость к сестрам, они это заслужили. А до них – их родители, трудолюбивые земледельцы и патриоты. Ну что вы, вся эта история со Злыднем – сплошное недоразумение. Звонок в местную газету, визит вежливости к главному редактору, несколько платных рекламных объявлений на региональных страницах – и эта история с пожаром быстро забудется. Кстати, коммуна только что получила преимущественное право на покупку тех самых принадлежавших старому Роллану сельскохозяйственных земель, на которые сестры столько лет зарились. Разве не им должна достаться эта земля?
«Все это политика и всякое такое», – часто повторяла старуха Деррьен.
Ну так повторит это еще раз, тем дело и кончится.