3 мая 1937 года, два часа ночи

Я прочитал стихотворение Жака Превера. Оно было простым и печальным.

Весь день я проспал – будто после скверного вина, которого я не пил. Сон был рваный, мне мешали скрип пружин кровати, невнятные голоса, стук двери, завывания ветра. Лег я не раздеваясь, завернулся в одеяло в чем был.

Проснувшись, я стал ждать.

Запахи ужина, кашель Ронана, хрипы радио, смех Софи, вечер ленился уходить. Я встал, приоткрыл ставни. Захотелось проводить день. Поймать первые капли ночи. Поглядеть, как белые облака обращаются в тени.

Я ждал.

Шаги в коридоре. Они поднимаются к себе в спальню, укладываются. Легкая поступь Софи, тяжелые шаги Ронана. Я выждал, пока они разберут постель, лягут, погасят свет, пошепчутся, затихнут.

Нож с собой я решил не брать. Пусть останется рядом с уже приготовленным мешком. К компасу Камиля, его фляжке, его морской карте, его зажигалке, его посеребренному стаканчику и тарелке с голубыми цветочками я добавил кое-какую одежду, пару запасных башмаков и свои сбережения. Ронан честно платил рыбакам. И время от времени добавлял еще бумажку-другую.

– А это привет от океана, – говорил он, если кто-то из нас пересчитывал.

Я спустился по лестнице, держа ботинки в руке и светя себе карманным фонариком. Бесшумно открыл дверь на лестницу. Выскользнул на улицу, осторожно притворил за собой входную дверь. В носках прокрался по гравию. Подхватил велосипед Ронана и донес его до песчаной тропинки. И только там, скрывшись за живой изгородью и дыханием ветра, я обулся, вскочил на велосипед и покатил напрямик через ланды в сторону Керзо. В сарае хранились две бутыли с бензином, одну из них я привязал к багажнику.

Мельница Матиаса и на этот раз была пуста. На втором этаже хлопала под ветром ставня. Я затаился, вжавшись в холодный камень.

«А мне что делать?»

«Оставайся рядом с мельницей. И жди», – сказал мне тогда Луазо.

Это было почти три года назад. Я не должен был отпускать его одного. С тех пор я не перестаю слышать его крик, его мольбы, глухой стук, когда его тень бросили, как мешок, в кузов фургона. С той ночи я ждал, когда снова смогу проделать путь до Керзо, вломиться в сад, расшвырять велосипеды сестер и пнуть дверь.

Я терпеливо ждал.

Наверху погасло последнее окно. Я стукнул кулаком в дверь. Сейчас в окне появится младшая из сестер Деррьен, закутанная в большую черную шаль. Я был уверен, что сестры распахнут окно и выглянут в темноту. Та или другая или обе сразу. Я закрыл почти все лицо черным шарфом. Видны были только полные ярости глаза.

– Кто тут?

– Возмездие!

Я сто раз проигрывал эту сцену. Страх в глазах, крики. Сто раз слышал, как сестры в панике топочут по лестнице. Но одна из них попросту открыла дверь. Даже цепочку не накинула. Увидев меня, попыталась ее захлопнуть. Я навалился на дверь. Старуха завопила:

– Эмильена, здесь бродяга!

Испуганный крик. Я узнал этот мерзкий сиплый голос.

«Ко всему прочему, господа, этот паршивец – педераст!»

Это она тогда спрашивала у жандармов, как бы ей получить свою монетку.

Я ударил. В горло. Локтем. И она рухнула. Я ринулся на второй этаж. В спальне уже загорелся свет.

– Убивают! – заорала вторая сестра.

Она бросилась на меня, растопырив руки, скрючив пальцы, будто когти хищной птицы. Ни намека на страх, на лице лишь ненависть и злоба. Она ударила меня, укусила за руку. Я с размаху вмазал ей в челюсть. Схватил за волосы и поволок к лестнице. Так же грубо, как тогда волокли Камиля.

Я кинул ее на пороге. Ее сестра хрипела, держась за горло, хватая воздух разинутым ртом. Я швырнул вторую старуху прямо на нее. Их было не различить – одинаковые седые космы, тусклые, спутанные, свисающие до пояса, одинаковые халаты в фиолетовых цветочках, одинаковые стоптанные шлепанцы. Две куклы из старых тряпок. У меня хватало веревки, чтобы связать обеих. Чтобы ими овладел ужас. Чтобы ледяной страх не отпускал их до конца жизни. Я вытащил их в сад, одну за другой. Младшую за ноги, старшую за шиворот. Посадил спиной к спине, связал вместе. Ужас в глазах младшей, ненависть во взгляде старшей. Старуха меня оплевывала. Стоило мне оказаться перед ней, как она харкала, стараясь угодить мне в лицо.

– Говнюк!

Младшая сестра хныкала, старшая заходилась в ругани. Оскорбление, плевок – оружие, которым она отбивалась. Обе старухи были босые, шлепанцы свалились. И грязные. Но вовсе не оттого что я протащил их по мокрой земле и траве, а потому что давно не мылись. Не следили за собой. Руки в цыпках, серые от грязи ноги, черные ногти. Так обычно выглядели колонисты, которых долго держали в карцере, где нет воды и мыла. Младшая обессилела, уронила подбородок на грудь. Она дышала с присвистом, попискивая, как зверек. Другая все ярилась, вылитая горгона – седые пряди как змеи, безумные глаза, искривленный рот.

Я чуть было не бросил эту затею. Навалилась огромная усталость. Слишком много слез. Слишком много ужаса. А потом снова увидел Камиля, болтающегося на веревке. Его белые глаза. Серый язык.

В кармане у меня лежали две монеты по двадцать франков. Я пришел не красть у них деньги, а оставить. Одну монету я засунул в рот младшей и залепил ей губы клейкой лентой, три раза обернув вокруг головы. Старшая попыталась меня укусить. Она скалила зубы, раздувала ноздри. Мотала головой, уворачиваясь. Я схватил ее за волосы, сунул монету в оскаленный рот. Она выплюнула ее. Бешеная зверюга. Но я снова затолкал монету ей в рот, поглубже, в самую глотку. Плотно заклеил губы.

Начинался дождь, упали первые капли. Надо было спешить.

Я вернулся в дом, взбежал по лестнице и стал поливать бензином кровати, занавески, салфетки, стопки простыней, которые стирал и гладил мой младший каторжный брат. Облил бензином книги, стулья, одежду в шкафу, шляпы, парусиновые и кожаные туфли, раскрытую на столе тетрадь с записями расходов, большой угловой диван. Я сорвал висевшее над входной дверью распятие. А потом принялся поджигать все подряд, от чердака до плетеной штуки для зонтиков у двери. В спальне вылетели стекла. Мощное дыхание огня. Пламя побежало по занавескам. Я не ожидал, что разгорится так быстро. Выскочил из дома, зашвырнул в огонь велосипеды старух. Толкнул к пламени нагруженную дровами деревянную тачку.

Сестры уже не дергались. Замерли на мокрой траве и смотрели, как горит их дом. Их фотографии, их посуда, их весенние платья, их вселенная. Мрачное зрелище. Один из самых душераздирающих моментов в моей жизни. Ужас и счастье. Огонь очищал гнездо предательства.

Я подошел к сестрам. У младшей глаза были закрыты. Старшая обливалась слезами. Я присел на корточки.

– Три года назад Камиль Луазо искал у вас убежища. – Голос мой звучал ровно.

Младшая открыла глаза, уставилась на меня.

– Да, мадам Деррьен. Маленький Камиль, который надрывался в прачечной, стирая твое белье.

Пламя плясало в глазах ее сестры.

– Так вот, Камиль повесился.

И больше ни слова. Ни к чему. Только главное.

Я сел на велосипед, проехал несколько метров и затормозил. Зашуршал гравий.

Вернулся к ним.

– Я Злыдень.

Небо над домом было красным.

– Так и скажите им: Злыдень. Они поймут.

И я бросил распятие на траву подле них.