2 мая 1937 года

Легкий стук в дверь моей комнаты, шепот:

– Жюль?

Я поздно лег и еще спал. Я сел в постели.

Вошла Софи в дождевике поверх формы медсестры. Она вернулась из колонии. Помедлив, она прошла через комнату и села на край кровати. В слезах, с потеком туши на щеке.

Я не мог вдохнуть.

– Что случилось?

Она опустила глаза, взяла меня за руку:

– Камиль Луазо…

Я сжал ее пальцы:

– Что – Камиль?

Она выдернула руку.

– Что ним, с Камилем?

– Повесился, – прошептала она.

Я вскочил. Спал я голышом.

Софи отвела глаза и вышла из комнаты.

Я запер дверь на ключ.

Сел на кровать, обхватил себя руками, левая нога дергалась.

Я закрыл глаза.

Мне надо было выбраться из этой комнаты.

* * *

Я облачаюсь в ярость. Обмазываю тело грязью. Бегу в колонию. Дверь мне открывает Кольмон. Раскинув руки, он пытается защитить остальных. Шотан, Ле Гофф, Чубчик, Наполеон. Я бросаюсь на них. Рву их зубами.

Бегу через двор, вышибаю двери мастерских. Столярная, канатная, мебельная, я бью стекла, луплю по фуражкам с галунами. В сатанинской пляске несусь через часовню, опрокидываю скамейки, расшвыриваю молитвенники. Со звериным рыком выскакиваю в сад. Вот я в большом дворе, раздираю паруса учебного судна. Вот я во втором блоке, перед деревянной лестницей, ведущей в спальни, за мной следует толпа колонистов.

Ты, Камиль Луазо, висишь в углу комнаты. Голова поникла, руки вытянуты вдоль тела. Фал, украденный из канатного цеха, сломал тебе шею. Ты босой, лицо серое, глаза широко открыты. Язык выглядывает из уголка рта. Овечья голова на прилавке мясника. Я распускаю узел. Ты падаешь мне на руки. Я держу тебя, как больного ребенка, одна рука под плечами, другая под коленями. Узники расступаются, потом выстраиваются за нами. Нашу процессию открывает духовой оркестр колонии. Жессон бьет в свой барабан, ставший набатом. Малыш Мало, Брийя-Придурок, все печально бредут следом. Оркестр играет не для каторги. Не для того, чтобы мог гордиться Франсуа-Донасьен де Кольмон, и не для того, чтобы семьи, идущие из церкви, приятно поеживались. Их музыка оплакивает тебя, Камиль. Тебя, сироту, в возрасте двенадцати дней оставленного на ступенях церкви. Тебя, тщедушного, избитого тюремщиками, замаранного каидами. Тебя, дитя позора, правосудие спрятало тут, чтобы ты не мозолил глаза приличным людям, спрятало из трусости, из подлости, по глупости. Тебя, радостного беглеца, которого сестры Деррен продали за монетку.

Мы выходим из тюрьмы через главные ворота, колонисты идут следом. Яростно топчут землю подошвами башмаков. Это воинственная процессия – недобрые взгляды, стиснутые губы. Погребальное шествие движется к скале, откуда бросились братья.

Я иду по городу с закрытыми ставнями. По опустевшим улицам. Через мертвый порт. Мне до смерти хочется разбудить людей, найти тебе семью, только на время похорон. Но нет никого, кроме нас, тяжести твоего тела у меня на руках и грозового неба.

Все останавливаются, я один иду к Чертовой Пасти. В руках у них факелы, чтобы отогнать ночь. Вода бьется о черный камень. Я обеими руками поднимаю над головой тебя, твое изломанное тело. Бросаю тебя в ревущие волны.

И вою по тебе, мертвому.

* * *

– Жюль, открой дверь!

Стучат. Голоса Ронана и Софи.

– Открывай!

Я стоял посреди комнаты голый, со стулом в руке. Я поставил стул, повернул ключ в замочной скважине. Открыл дверь. Софи отвернулась.

– Черт, да оденься же ты! – проворчал Ронан.

Он остался со мной в комнате и ждал, пока я натяну штаны, рубашку, куртку. Присматривал за мной.

– Почему ты кричал? Мы испугались.

Моя постель была в беспорядке, простыни раскиданы, подушки разодраны. Я сломал ножку стола и табуретку, опрокинул ночник, сбросил на пол обоих солдатиков. Ронан наклонился. Подобрал идущего в атаку оловянного француза со штыком. И немца в каске с шипом, дремлющего в позиции стрельбы лежа. Поставил их на стол.

– Ты в комнате Александра.

Я посмотрел на него. Я зашел слишком далеко. Я упрекал себя.

– Это его игрушки ты бросил на пол.

Я не знал, что сказать. Поднял ночник, отодвинул стол, собрал простыни.

– Не хочешь спросить, кто такой Александр?

Я догадывался.

– Твой сын?

– Да, наш сын. Он умер, когда ему было шесть.

Я положил подушки на валик. Ронан не помогал мне. Смотрел.

Слабый голос Софи:

– Мне можно войти?

Ронан сказал – да. Она остановилась в дверях.

– Я сказал ему про Алекса.

Я разбил вазу. Бумажный цветок из нее оказался под шкафом. Я наклонился, чтобы его достать.

Софи следила за тем, что я делаю.

– Знаешь, Жюль, это тебя Ронан подобрал, а я приняла.

Я собрал глиняные осколки, поднял цветок.

– Зачем ты это говоришь?

– Чтобы ты знал. Мы открыли перед тобой эту дверь не в память о нашем сыне.

– И не для того, чтобы ты занял его место, – прибавил Ронан.

Мой ночной горшок под кроватью был перевернут.

Я раскаивался. У меня не было слов.

* * *

Панчо уезжал на следующий день. Ронан предложил проводить его до Киброна. По-человечески его никто не заменит, но гребца вместо него надо было найти. Ален обошел все порты. У него уже было два-три предложения. Моряки, с которыми он ладил как за кружкой пива, так и на гребной банке.

– Капитан, крепкие парни из профсоюза здесь встречаются довольно редко. Их надо холить и лелеять.

– Если они надежные, – ответил Ронан.

Ален за них ручался.

Мы сидели за столом в столовой. Нога моя успокоилась, но сердце и голова – нет.

– Как он умер, Александр?

Ронан штопал локоть своего грубошерстного свитера. Он не распрямился и не поднял глаз.

– От менингита, – ответила Софи.

Я нервно теребил мамину ленточку.

– Мне правда очень жаль, что я такое устроил в его комнате.

Ронан посмотрел на меня, улыбнулся:

– Она теперь твоя.

* * *

Ален вернулся из Ле-Пале с новостью. Сказал, что нашел нового гребца, но Ронан не спешил, хотел побольше про него разузнать.

– Он вступил в ВКТ[35] в двадцать один год.

– Я тебя не об этом спрашиваю.

Парень был родом из Нанта. Его отец был рыбаком, промышлял молодого угря, мать работала на фабрике Лефевр-Утиля. Сам он два года ходил на «Корнуэльсе», рыбацком баркасе из Кемпера. В сезон лова он был первым гребцом, а зимой работал подручным столяра на маленькой верфи в Камаре.

– И синдикалист каких мало, – со значением сказал Ален.

Ронан улыбнулся:

– Двое красных на борту! Это уже не «Святая София», а броненосец «Потемкин»!

Ален порылся в своем мешке:

– Держи, юнга, это тебе.

Он усмехнулся. Бросил на стол газету «Пари-Суар» и сложенную бумажку. Я развернул ее. Кораллового цвета листовка парижского комитета социальной защиты.

Ронан достал бутылку сидра.

– Прочитаешь, юнга?

Я посмотрел на Алена.

– Уже читаю.

– Нет! Вслух, чтобы все послушали.

Софи села.

У меня перед глазами все еще был Камиль в петле.

Все замолчали.

– Детская каторга, преддверие африканской каторги и тюрем.

Ален, глядя на меня, стукнул кулаком по столу:

– Крепко завернули, а?

Я не ответил. Он выхватил листок у меня из рук.

– Жюль, какого черта! Что ты молчишь?

И стал читать – громко, с выражением, поглядывая на нас:

– Добросердечные мужчины и женщины, у которых есть дети, те, кто волнуется и тревожится, стоит им только на что-то пожаловаться, вы не останетесь равнодушны к нашему призыву…

Он поднял палец:

– Слушай, юнга. Детей каждый день пытают в исправительных заведениях, куда их запирают за мелкие проступки! Это для тебя, юнга! Они зовут на помощь, откликнитесь на их отчаянный зов, приходите на митинг, который состоится…

Он показал нам листок, строки, которые надо заполнить.

– Внизу страницы каждый комитет дописывает название города, зал, время собрания. А здесь ты добавляешь имена тех, кто будет выступать.

Я молчал. Ален был разочарован. Почти рассержен.

– Да встряхнись ты уже! Ты разве не этого хотел?

Он припечатал листок к столу. Выпрямился.

– Ты понимаешь, что в Париже планируют устроить манифестацию, хотят упразднить эти мерзкие исправительные заведения?

Манифестация в Париже. Да, я слышал.

– Ты же хотел, чтобы обо всем этом узнали?

Я молча смотрел на него.

– Так вот, дело сделано, юнга, об этом узнали! Это не летний лагерь, это каторга! Ты бежал с каторги, мальчик!

Софи сидела напротив меня. Она поднялась, обогнула стол, встала рядом.

– Один из его друзей сегодня ночью повесился, – сказал Ронан.

Из Алена мгновенно вышел весь пар.

– Софи занималась его телом.

Нет. Это был я. Я один о нем позаботился. Я торжественно несу его через ланды. Возглавляю шествие наших музыкантов. Это я окутываю его светом, говорю с ним, утешаю его, назначаю ему скорую встречу.

Ален, смутившись, сказал:

– Прости меня, юнга. Я иногда бываю неуклюжим.

Я ему улыбнулся.

Медсестра накрыла мою руку своей. Притянула мою голову к своему плечу.

– Камиль гордился бы, если бы узнал об этом.

– Да уж, черт побери! – вставил Ален.

Он развернул парижскую вечернюю газету.

– Погоди, это еще не все.

Парижский журналист Алексис Данан тоже называл колонию каторгой. Он провел расследование. Мы были не только заключенными, но еще и рабами. Плотники, медники, канатчики, жестянщики, рыбаки, рабочие консервных заводов. Наши цеха и мастерские обслуживали население острова. Колонисты-крестьяне из Брюте кормили честных людей. Самых послушных арестантов сдавали в аренду соседним фермерам, торговцам в услужение, а их заработок получала колония. От-Булонь стремилась к экономической самостоятельности, но выгоду из этого извлекал весь Бель-Иль.

– «Пари-Суар», представляешь себе? – улыбнулся Ален.

Больше миллиона экземпляров. «Пти паризьен»? Куда ему. Наши местные газеты? Просто смешно.

– Но и это еще не все.

Он вытащил из мешка тонкую книжечку. Встал.

– Дамы и господа, прошу внимания.

Шансонье на эстраде.

Ронан присвистнул. Софи зааплодировала. Этот коммунист изо всех сил старался меня развлечь, и они смеялись над его стараниями.

– Слушаем твою речь!

– Нет, не речь, а стихи, – серьезно ответил Ален.

Улыбки.

Он повернулся ко мне:

– Помнишь Жака, того парижанина?

Я кивнул:

– Легавого в штатском?

Гребец засмеялся.

– Ну да. Полицейского, который им не был.

Раскрыл тетрадку.

– Помнишь, он сказал, что напишет стихотворение?

Я помнил.

– Я тогда подумал, что он болтает попусту. Как все эти туристы, которые думают нас удивить своими дурацкими историями.

– Вот только это оказалось правдой, – прошептала Софи.

Ален, удивленно:

– Да, хозяйка. Самая что ни на есть правда. Он его написал. И это напечатано в журнале.

Немного помолчав, Ален начал читать напыщенным тоном театрального комика:

Он, насупившись, умолк с открытым ртом.

– Черт, нет, так не пойдет!

– Ну же, давай дальше, – пробормотал Ронан.

Ален раздраженно махнул рукой.

– С моим сиплым голосом получаются скверные стишки.

Он протянул книжечку Софи:

– Вот, лучше ты. Я только лозунги могу выкрикивать.

Софи взяла книжечку, свободную руку просунула под локоть капитана. Оба повернулись ко мне, стоя бок о бок, два актера-трагика. Я подумал про Александра. Ален был его крестным. Ронан и Софи относились ко мне как к сыну.

Я встал. Софи перестала читать. Я мягко забрал у нее книжку. Она не удивилась. Ален тоже. Ронан понял. Все это слишком сильно на меня подействовало.

– Спасибо, Ален, я прочитаю, когда останусь один.

Мне было грустно, не хотелось сидеть в общей комнате. Но наши стаканы были полны. Капитан уже нарезал филе лаврака, чтобы бросить в чугунок вместе с морковкой и эндивием. Ален останется на обед.

– Я правда вам всем благодарен.

Я прижал к себе книжечку.