Капитан Мевель заехал за мной назавтра вечером. Наверное, караулил, ждал, пока уйдет хозяин. А как только старый моряк увез Ронана в сухой док, подкатил в своей желтой машине, вылез и прислонился к дверце.
– Твой новый приятель! – крикнула снизу Софи.
Я посмотрел в окно. Мевель курил сигарету и глядел в небо. Я сошел вниз.
– Ты знаешь, чего ему от тебя надо?
– Он обещал принести пару брошюр про свою организацию, – соврал я.
Его сестра тут же рассердилась:
– Жюль, это не организация, а банда!
Я не ответил. Уже собирался открыть дверь, но Софи взяла меня за руку:
– Ронану ни слова, они друг друга ненавидят.
– И что с того?
Глупый, жалкий вызов. Она вздохнула.
– Жюль, дело не только в идеях. Ронан ревнует.
– Ревнует?
Она постучала пальцем по моей груди.
– А ты как думаешь? Он любит своего юнгу и не очень-то хочет им делиться.
Я открыл дверь, но она ногой ее захлопнула.
– Особенно когда вокруг него увивается враг. – Софи посторонилась. – И ни слова о вчерашнем. Если не хочешь, чтобы меня отправили за решетку.
Она провела двумя пальцами по моей щеке.
– Не давай себя завербовать, больше я ни о чем тебя не прошу.
Я распахнул дверь. Мевель вроде бы все видел. Нахмурившись, он медленно прохаживался вдоль дороги. Я помахал рукой, давая понять, что все хорошо.
Он покрутил ручку, заводя мотор. А глядел при этом на меня.
Покашливание двигателя, пыхтение.
– Похоже, ты перебрался из колонии в тюрьму? – Он засмеялся. – Садись.
Я не сдвинулся с места.
– Куда мы поедем?
Он развел руками.
– В жандармерию, чтобы тебя выдать, или за билетом до Киброна. – Он сел за руль. – Это тебе решать.
Софи закрыла дверь и теперь смотрела на нас в окно. Она улыбнулась и подняла левую руку, сжатую в кулак, совсем как Ален у гроба старухи.
Ее брат это видел.
– Не ответишь моей дорогой сестре?
Сам он по-солдатски отдал честь.
– Еще месяц здесь – и ты стал бы ни на что не годным. – Машина тронулась. – Хорошо, что я тут.
– Куда мы едем?
Неопределенный жест.
– В спокойное местечко, чтобы потолковать о том о сем.
Я поглубже вжался в сиденье. День выдался погожий, и Мевель опустил верх.
У Франсиса Мевеля имелась подруга – прачка из гостиницы «У маяка». В Созоне поговаривали, что они в очень близких отношениях. И что после развода он не раз ночевал у нее, упустив последний паром на континент. Я видел ее на собрании «Огненных Крестов», заметил, как она украдкой поправила его перекрутившуюся на спине портупею. А наутро ее попросила о помощи горничная. Мать и дочь, остановившиеся на ночь в гостинице, покинули свой номер до рассвета. Оставили на стойке деньги и записку с извинениями. У девочки случилось «сильное недомогание». Они решили дождаться утреннего парома на Киброн в своей машине. Очень странно. Мать извинялась за «неудобства», причиненные заведению. Она добавила немного денег в возмещение ущерба – у дочери было кровотечение.
Молоденькая горничная нашла в мусорной корзине четыре махровых полотенца и белье, пропитанные кровью, и перепугалась. Она даже подумала, уж не убили ли кого. Позвала прачку, а та побежала к своему другу из «Огненных Крестов». Это были не следы месячных. Кровь более липкая, более густая – послеродовые выделения. И капитан Мевель тут же вошел в роль солдата, полицейского и инквизитора разом. Он поспешил на причал. И, пока их машину грузили на борт, представился патриотом. Он не сделает им ничего плохого. Доказательство? Он пришел один. А ведь он руководит местным отделением «Огненных Крестов» – организации, борющейся с коммунистами и всеми теми мерзавцами, что стремятся всеми способами сократить население Франции. И мог бы явиться со своими людьми, с повязкой на рукаве, но пришел один, без оружия.
Рассказывая, Мевель иногда поворачивал голову, чтобы увидеть мою реакцию.
Мевель предложил женщинам отойти в сторонку. Они покорно двинулись за ним… Он выглядел внушительно – со своим беретом, значком с черепом, высокими сапогами, длинным бежевым плащом и тростью. Ему даже не требовалось повышать голос. Театральным жестом он развернул сверток с окровавленным тряпьем. Обратился к женщинам по фамилии. Они не соврали, когда регистрировались в гостинице.
«Я позволю вам спокойно уехать, если скажете, кто делал аборт».
Улыбка.
– Видел бы ты, какое облегчение они испытали.
Короткий взгляд.
– Ты ведь знаешь, что было дальше?
Я не ответил.
– Когда я спросил, помогал ли медсестре муж, они ответили: нет, это делал ее племенник.
Он снова взглянул на меня:
– Бегство из колонии и незаконный аборт – уже немало, да?
Мы доехали до косы Вьё-Шато. Он поставил машину у обочины. Посреди ланд желтый, как весенний утесник, «ситроен» бросался в глаза.
– Дальше пешком, – распорядился Мевель.
Я подчинился. Мы молча шли по тропинке вдоль берега.
– Шагай живей, здесь рано темнеет.
Я был в его власти.
Мы свернули на тропинку, ведущую к скалам.
Я остановился:
– Что дальше?
– Я уже сказал, купишь себе билет до Киброна.
Он сунул руки в карманы.
– Или на каторгу. Зависит только от тебя.
В углублении под нависавшей скалой, как раз перед отвесным пиком, был грот, укрытие вроде тех, где прятались беглецы. Мевель нырнул туда первым, я следом. Он сел на камень, о который бились волны.
– Садись.
Он закурил, прикрывая огонек согнутой ладонью.
– Что мы здесь делаем?
– Ничего. Ждем темноты.
Я попытался встать.
– Сидеть!
Другой взгляд, другой тон, другое лицо.
Он порылся в кармане плаща. Вытащил два глиняных шарика, черный и красный. Показал их мне, как делают фокусники, и бросил на песок.
– Через час стемнеет настолько, что ты уже не сможешь отличить красный шарик от черного. До тех пор хорошенько подумай. А когда придет время, я попрошу тебя ответить на вопрос.
Я посмотрел на него, на шарики, на покрытый пеной океан. Дурацкая сцена. Двое мальчишек на каникулах играют в шпионов.
Я машинально вытащил из кармана половину маминой ленточки. Стал теребить как четки. Этот тип безумен. И способен на все.
– Готов ли ты выдать Ронана Кадарна, чтобы спасти свою жизнь?
– Да.
Ответ вылетел сам собой. Звонко, четко, без намека на колебания.
Пауза. Франсис наблюдал за мной. Его лоб, его глаза, его губы сомневались.
– Не спеши, у тебя есть время до темноты.
Красный, черный – цвета еще различались в сумерках.
Было зябко и сыро. Он поднял воротник своего непромокаемого плаща.
Я вздохнул.
– Я больше не могу ждать. – Взмолился: – Я не хочу обратно в камеру.
Он взглянул на мои руки, беспокойно перебирающие ленточку.
– Они переведут меня в Эйс. Там еще хуже! А потом отправят в Кайенну.
Я сказал, что не выдержу больше ни стен, ни наказаний, ни ударов. Я устал прятаться. Устал притворяться. Я хотел навсегда покинуть этот остров. Любой ценой.
– Любой ценой?
– Любой ценой.
Заболтать его, усыпить недоверие. А там видно будет. Я найду способ потушить этот костер. Но сначала мне надо выбраться отсюда, вернуться к машине. Выйти на дневной свет. Мне не по себе было в пещере рядом с этим типом, под его взглядом. Я не понимал, чего он хочет от меня. Давно мне не было так страшно. Хотелось укрыться в объятиях Софи и Ронана. Они помогут мне, мы с ними заодно. Но этот негодяй крепко вцепился в нас.
Он вдруг вздохнул и толкнул шарики носком сапога.
– Ладно, поступим так.
Он встал. Я хотел было последовать его примеру.
– Сиди, я сейчас объясню.
И он заговорил. Все подробно расписал. В доме Ронана и на его лодке я должен спрятать бумаги. Анархистские газеты, коммунистические листовки. А также инструкцию по изготовлению бомбы и планы покушений на собор в Ренне, на арсенал в Лорьяне, на организацию «Огненных Крестов». План побега из ваннской тюрьмы. Имена и адреса полицейских.
Он присел на корточки напротив меня.
– А еще – два пистолета и немецкую гранату.
Он снова сел рядом на камень.
– Вот и все.
Ронана отправят за решетку. И Алена, и Панчо. Может, даже Перига. Ни у кого из них не будет ни единого шанса выкрутиться. Они могут сколько угодно вопить, что их подставили, протестовать, клясться, им только посмеются в лицо. Полиция, суд, газеты. Я так и видел заголовок в «Республиканском Западе»: Заговорщики со «Святой Софии».
Оба шарика на песке были черными.
Голос Мевеля в темноте:
– А моя сестра отделается испугом.
Его голос. Его присутствие. Его угроза.
– А я?
Его смех.
– Ты? Да ведь ты будешь далеко. Ты даже не услышишь об этом.
– И на какие деньги я уеду?
Так же надменно и самодовольно:
– Да на свои же! На те, что вы собрали.
Он хлопнул в ладоши.
– Они по праву принадлежат тебе. Можно неплохо устроиться в жизни, имея около десяти тысяч франков.
Он встал, упершись руками в колени.
– Пошли.
Я еле поднялся. Ноги отяжелели, двигаться было больно. Голову словно сдавили с обеих сторон. Живот был набит камнями.
В небе плыла молочная луна.
Я споткнулся.
– Сейчас не время падать в воду, ты мне еще понадобишься.
– Где вы все это взяли?
Он повернул голову:
– Что – это?
– Листовки, планы, оружие.
Он напустил на себя важный вид.
– Чем-то из того, что набрали при обысках, поделились мои друзья из полиции, кое-что моя работа – например, план с собором в Ренне. Главное – воображение.
– А оружие?
Он вдруг помрачнел.
– Раздобыл.
– А если «Огненные Кресты» узнают, что вы ведете свою игру?
Его глаза блеснули в темноте.
– А кто им стукнет? Ты, беглый?
Машина слабо отсвечивала желтизной в полутьме.
– Когда твои товарищи снова выйдут в море?
Он уже на меня не смотрел. Он был на командном пункте.
– В следующий понедельник.
Мевель оглянулся на меня:
– В воскресенье я тебе все передам. Половину разместишь в лодке, половину в доме.
Он поднял палец, что-то вспомнив.
– И обязательно отметь все тайники, чтобы жандармам не пришлось долго искать.
Я представил железный шкаф Ронана. Я мог бы свернуть листовки и спрятать их внутри рулона старой морской карты, а гранату положить на шкаф, рядом с деньгами. В ящичек часов сунуть список с именами полицейских, которых планируется убить. Я даже представил, как, выйдя в море, сую пистолеты под груду фалов.
– Вы сами на них донесете?
– Ну нет! Это сделаешь ты, мой мальчик! В складно написанном письме, которое будет отправлено сразу после того, как ты сбежишь. – Он засмеялся. – И больше никакой легавый не станет к тебе цепляться.
До машины оставалось несколько метров. Он повернулся лицом к океану:
– Так безмятежно, да?
Открыл дверцу, собираясь сесть за руль.
– Как видишь, не так уж трудно вшивому малолетнему правонарушителю стать патриотом.
Я стиснул нож. Я готов был ударить с той минуты, как мы вышли из грота. Но хотел выбрать момент, когда он перестанет ходить, говорить, смеяться, шумно дышать. И только я решу, когда это произойдет. У меня кружилась голова.
«Так безмятежно, да?»
Напрасно он это сказал.
Нет, не так.
В моей жизни никогда и ничего безмятежным не было.
Я ударил его в спину. Всадил нож по самую рукоять. Через ткань плаща, пиджака, рубашки. Почувствовал, как рвется его кожа. И еще раз, снизу вверх, так делают апаши из предместья. Он повернулся, вскинул руки, чтобы ответить. Я не видел его глаз, было слишком темно. Вот и хорошо. Я убью человека, не встречаясь с ним взглядом. Его глаза не будут преследовать меня по ночам.
Я резанул по горлу. Дважды. Теперь сверху, подняв руку. Нападение на солдата, заснувшего в окопе. Он упал на колени, потом плашмя, без единого звука. Даже вскрикнуть не успел. Я навалился на него всей своей тяжестью, придавил коленом поясницу. Я дырявил его, держа нож двумя руками, я кромсал его. Шея, затылок, последний удар, которым я его прикончил.
У меня болела рука, болело плечо. Я не грезил. Это происходило взаправду. Желтая машина была заляпана кровью. Красные ручейки стекали на счастливое семейство. Усатый отец, мать в красивой косынке, их сынок с набитым ртом, с лицом, перепачканным смородиновым вареньем.
Я спокойно вытер нож о рукав его плаща. Я не дрожал. Моя ярость утихла с его последним вздохом. Я не обернулся. Я шел через черные ланды, думая о том, смоет ли дождь всю эту кровь. Я ни о чем не тревожился. Не опасался ни ночной встречи, ни даже того, что меня могли видеть. На душе было легко. Выходя из машины, я был мертвецом, а возвращался убийцей. Ни стыда, ни угрызений совести. Он или я. У меня не было выбора. Отныне мне предстояло жить с этим. И меня это устраивало.