И все же я хотел пойти на собрание друзей Франсиса. За столом я снова сказал об этом.
– Да зачем, черт возьми? – спросил Ронан.
Я не знал. Может, просто хотел посмотреть на них вблизи. Послушать, что они говорят. От этих парней несло дракой, а я такое любил.
– А дальше что?
– У Жюля должно быть в жизни что-то еще, кроме сардин и нас.
Ронан улыбнулся замечанию жены.
– Если они вобьют тебе в голову свои мерзкие фашистские понятия, ты пропал.
– Никто и никогда ничего мне в голову не вобьет.
– Вот увидишь, они хитрые.
«Вот увидишь». Он так сказал. Не одобряя, он смирился с мыслью, что я туда пойду. В конце концов, почему бы и нет? Я – племянник всеми уважаемого рыбака. Чем я рискую, если пойду на собрание в пивной?
– Ты рискуешь нарваться на тюремщика из твоей колонии. Эти парни вполне могут там оказаться.
Я отмахнулся от его слов.
Ален не стал меня отговаривать, но поставил два условия. Что я туда пойду как шпион коммунистов. И что потом я приду на собрание партии.
– Так ты сможешь выбрать между ними и нами.
Я знал, что насмешки его беззлобны. Даже привык к ним. И не огрызался.
– На самом деле вы завидуете его любознательности. – Софи улыбнулась.
Вот ее слова мне понравились.
Медсестра отвезла меня на собрание. Высадила не у пивной, где оно происходило, а чуть выше, на углу.
В кармане у меня был нож.
У входа в заведение стоял самый настоящий караул – два знаменосца. «Национальные добровольцы, Лорьянское отделение», – было написано на трехцветных флагах. Бывшие фронтовики, на лацканах кресты «За боевые заслуги», на головах адрианки.
Еще один ветеран продавал газетный листок.
– Ни белого, ни синего, ни красного, покупайте газету настоящих французов! – кричал он.
Я опустил голову, надвинул на глаза берет. Никто ни о чем меня не спросил. Собрание устроили в задней комнате, не особо просторной. Ни сцены, ни возвышения, только с десяток скамеек, четыре школьных стула для ораторов, письменный стол, стаканы и графин с водой. Я сел у самой двери, на последней скамье, все ряды передо мной были заняты. В основном мужчины. Сутана, летние костюмы, соломенные шляпы, несколько легких галстуков, награды на лацканах. Некоторые с тростями, двое – однорукие, у двери инвалидное кресло. Среди мужчин затесались напудренные женщины – наверное, пришли с мужьями.
Франсис Мевель, заметив меня, прошел через зал.
Я остался сидеть.
– Сумел улизнуть от большевиков?
Он рассмеялся.
Я улыбнулся.
Глаза его бегали, примечая все вокруг – кто вошел, кто топчется на пороге, всю суету.
Он остановил взгляд на мне. Положил руку на плечо:
– Без шуток, это смелый поступок – прийти сюда.
Он сел рядом. Кивнул на толстяка:
– Видишь того парня?
Толстяк, сняв шляпу, утирал лоб.
– Это Кювилье́. Он специально приехал из Лорьяна.
Тот вытирал носовым платком шею под воротником рубашки.
– Агент Сюрте́, легавый.
Я напрягся.
– Но он из фронтовиков и потому хорошо к нам относится.
Он встал. Потом наклонился к моему уху:
– Но ты не дрейфь. Его интересует политика, а не беглые колонисты.
Он подмигнул и ушел.
Я зажал руки коленями. Перестал дышать. Закрыл глаза. Удар дубинкой. Кожаный мяч, впечатанный в стену, отскочил и теперь бился внутри меня, в голове, в животе, стучал в сердце. Я заледенел.
Не дрейфь.
Что он знает? Мне хотелось вскочить, удрать. Поздно. Ораторы заняли места за столом. Двое мужчин, одна женщина. Брат Софи к ним не присоединился. Стоял у стены. Вместе с десятком парней, которые тоже выстроились вдоль стен, окружив слушателей. Береты, черные перчатки, синие рубашки, портупеи, штаны с напуском, высокие сапоги. Охранники. У всех на рукавах трехцветные повязки с бронзовыми черепами, огненными крестами и парой золоченых мечей – именно такие эмблемы я видел в день похорон на лацканах у Наполеона и у брата Софи. Но сегодня капитан Мевель был не офицером, а простым солдатом.
Один из мужчин-докладчиков извинился за отсутствие руководителя лорьянской секции.
– Нашего дорогого товарища удержало у домашнего очага радостное событие.
Все захлопали.
Он взмахнул двумя газетами:
– В правой руке у меня «Факел Морбиана», наша газета.
Аплодисменты.
– В левой – «Республиканский Запад».
Свист, возгласы.
– И что же говорит «Факел» в этом месяце? – Он надел очки. – Я процитирую слова нашего дорогого друга Жака Перика́ра, журналиста-католика и писателя-националиста, чье перо вы чтите: «Кто не сражался под Верденом, ничего не знает о людских невзгодах»!
Аплодисменты.
– И сейчас, шестнадцать лет спустя, когда прекрасное «Вставайте, павшие!» еще отзывается в сердцах наших боевых товарищей, враг снова вооружается? Снова надевает свою каску с шипом? И вот-вот свирепо набросится на Саар, проглотит его благодаря навязанному версальским договором фальшивому плебисциту? А мы, что делаем мы, столкнувшись с этой давней варварской мутью, снова поднявшейся на поверхность? Во что превратились гордые солдаты Первой мировой, рычащие львы Вердена? В жалких псов!
Одобрительный гул. Две женщины аплодируют стоя.
– Что делают наши политики в то время, как Адольф Гитлер приветствует «дворянство меча» и призывает вчерашних воинов управлять завтрашней Германией? Наши политики виляют, тянут, мямлят, придираются к пустякам, погрязнув в перемирии, которое мы за неимением лучшего называем победой!
Против своей воли я тоже захлопал. Я понял не все, что сказал этот человек, но все встали, и я, чувствуя на себе взгляд Мевеля, присоединился к ним.
Его шепот все еще стоял у меня в ушах, и я едва слышал гром аплодисментов. Не дрейфь.
Я старался не выдать нараставшей во мне паники.
– А что делают дорогие наши французские газеты, пока германская пресса превозносит дух 1914 года? Похныкав над горсткой малолетней шпаны, сбежавшей с каторги, они дают слово немецкому рейхсфюреру!
Публика возмущенно зашумела.
Он театрально взмахнул другой газетой.
– Да, мои товарищи по «Огненным Крестам», да, старые солдаты, да, юноши и девушки из числа Национальных добровольцев, сегодня, 9 сентября 1934 года, «Республиканский Запад» полностью опубликовал на первой полосе воззвание Гитлера в Нюрнберге.
Шум в зале стал оглушительным.
– И вот так гордый скотовод из Локмарья или славный рыбак из Ле-Пале узнает из уст самого главы Рейха, что… Цитирую: «Формула германской жизни теперь окончательно определена на ближайшую тысячу лет».
Я заметил, как полицейский что-то записал в блокнот. Зал разбушевался.
– Мы хотим тысячелетнего германского Рейха не больше, чем тысячелетней Московии, которую обещают нам коммунисты, социалисты и ра…
– И евреи! – визгливо выкрикнул кто-то.
– Долой евреев! – закричала одна из женщин.
Оратор замахал газетами, требуя тишины.
– Так вот, я продолжу… коммунисты, социалисты и радикалы.
Снова аплодисменты.
Сердце у меня отчаянно колотилось. Я прижал руки к груди, надеясь унять его. Может, брат Софи просто к слову упомянул про беглого колониста? Или пошутил. Может, я понапрасну тревожусь? Но он еще и подмигнул мне. И сейчас то и дело на меня посматривает.
Второй выступающий читал по бумажке. Он монотонно перечислял предстоящие в этом месяце собрания и их темы, а полицейский не поднимая головы строчил в своем блокноте. Голос у говорившего был как у дряхлого священника, бормочущего мессу. Гемен-сюр-Скорф, большой зал гостиницы, собрание против «дня черствого хлеба», который навязало стране правительство, запретив булочным работать по воскресеньям. Лорьян, клуб Огюста Бризё, лекция полковника Шевассю́ о преступной эвакуации Рейнской области и Саара, при участии капитана Фоше и командира эскадрона Никеза. Ор…
Мне хотелось уйти. Меня трясло. А вдруг это приглашение – ловушка? Вдруг я, Жюль Бонно, сбежавший из колонии для несовершеннолетних Бель-Иль-сюр-Мер, – основное блюдо на этом сборище?
Внезапно в зале появляются жандармы, встают у двери, входят Козел, Ле Гофф и Шотан, у всех дубинки. С двух сторон меня хватают два националиста в форме. Брат Софи выходит вперед, наставляет на меня палец и, чеканя слова, обличает «вранье услужливой прессы»:
– Они сказали вам, что все бежавшие из исправительной колонии пойманы. Но они снова вас одурачили!
Он сдергивает с головы берет, обращаясь к дамам в первом ряду.
– Журналисты и органы государственной власти пытались сохранить лицо и не хотели, чтобы вы дрожали за ваших дочерей, пока эти бандиты шастают по ландам!
Он надевает берет.
– Но «Огненные Кресты» сделали то, на что неспособно трусливое правительство.
Он направляется ко мне, за ним следует слепящий белый луч прожектора.
– Мы поймали Жюля Бонно, последнего беглеца из колонии.
Я открыл глаза. В чувство меня привели аплодисменты – хлопали женщине, стоявшей у стола.
– Никогда кайзер не напал бы на нас, будь нас на десять миллионов больше.
Толпа загомонила.
– А значит – да, ради наших детей, наших мужей, наших павших на поле боя отцов мы, женщины-патриотки, должны постараться восстановить население Франции!
Она потрясла кулачком, затянутым в черную кружевную перчатку.
– Падение рождаемости гибельно для государства! – Она упивалась каждым словом. – Это преступление против французского народа!
Я захлопал вместе со всеми.
– Так будем же сражаться против снижения рождаемости!
Она молитвенно соединила ладони у груди, ноздри ее раздувались, глаза были закрыты.
– Вы слышите меня, дамы? Спасение нации и страны – дети!
Она указала на пустой стул рядом с собой:
– Будем брать пример с нашего товарища Леруа, который сегодня отсутствует из-за того, что подарил нашей родине еще одного патриота.
Аплодисменты. Она отпила воды из стакана.
– Чтобы покончить с падением рождаемости, будем без стеснения изобличать акушерок, делающих гибельные для женщин подпольные аборты. Позор им! Надо бестрепетно отправлять их под суд и требовать сурового приговора. Это наша миссия!
Крики. Мужские шляпы взлетают в воздух.
– Остановим детоубийц!
Софи собиралась приехать за мной. Но ее машины я не увидел. Все уже разошлись, свет в зале погас, последние участники растворились в ночи. На дороге показался Мевель, заметил меня, остановился.
– Бросили тебя твои антифашисты, мальчик мой?
Я опустил голову.
– Ваша сестра пообещала меня забрать.
Он расхохотался. Громко. Так смеются крутые.
– Может, в пробке застряла? – Он полез за сигаретами. – В Москве как раз час пик.
Я развернулся и пошел по обочине.
– Куда это ты?
– В Пор-Беллок.
Снова смех.
– Если бегом, за час доберешься!
Я поднял воротник, натянул поглубже берет и прибавил шагу.
Взгляд Мевеля не давал мне покоя. Он знает. Я был в этом уверен. И он не спешит. Хочет со мной поиграть. Впереди показались автомобильные фары. Я спрятался за кустом. Сзади появилась еще одна машина, с выключенными фарами. Шум мотора в темноте. Она проехала мимо меня, затормозила. Я собрался рвануть к берегу.
– Садись, племянник.
Франсис Мевель высунулся в окно.
У меня перехватило дыхание. «Ситроен 5 CV». Счастливая семья из Лаваля, раскрашенная фотография на стене моей камеры. Мои надежды на свободу.
– Давай живее, дождь собирается.
Он сдал назад, открыл мне дверцу.
Поверх мундира он надел непромокаемый плащ.
– Слишком уж ты гордый, мальчик.
Я молча забрался в машину, погладил ладонью сиденье. Я так мечтал сидеть в лимончике, что, мне казалось, помнил, какова на ощупь шероховатая кожа.
Первые тяжелые капли разбились о капот и лобовое стекло.
Брат Софи вел одной рукой, левый локоть лежал на дверце. Черный откидной верх был поднят.
– Ну как тебе фашисты? Первое впечатление?
Я не ответил. Все во мне было натянуто как струна.
– Думаешь, я похож на Муссолини?
Он смотрел то на дорогу, то в зеркало заднего вида, как будто опасался слежки.
– А может, на германского национал-социалиста, раз уж на то пошло? – Глянул на меня искоса. – Sieg Heil!
И засмеялся.
– Фашизм – это удобно, а? Но, знаешь ли, Франция устроена сложнее.
Может, он и хотел что-то донести до меня, но на самом деле говорил сам с собой. На Бель-Иле была лишь горстка членов «Огненных Крестов». Три крестьянина и один рыбак, вернувшийся с фронта более или менее невредимым. Ораторы, националисты в форме, половина публики на собрании, как и сам Мевель, прибыли с континента. Было еще несколько туристов, которым хотелось сильных ощущений, перед тем как вернуться в привычные будни. Один парижанин рассказывал, что на манифестации ему довелось пожать руку самому полковнику ля Року[31].
– Неделю ее потом не мыл, – с гордостью сообщил он Мевелю.
Я слышал это имя по радио и видел фото полковника в «Эксельсиоре». Главный начальник Франсиса Мевеля и его друзей был похож на тюремщика из первого блока колонии, тупицу, который крепко лупил, но плохо соображал. Его называли Балбесом.
Капитан искоса наблюдал за мной. Улыбался.
– Если ты не отличаешь фашиста от ветерана, ничего из тебя не выйдет.
Дорога была ухабистая. Из всех бретонских дорог морбианские были худшими.
Он сосредоточился на вождении.
– А что ты расскажешь красным?
Тот же невыразительный голос. Я пожал плечами:
– Ничего.
– Как это – ничего? – Суровое лицо в свете фар какой-то машины. – Тебе нечего им сказать?
Молчание.
– Но ведь ты много правильных вещей услышал, правда?
Молчание.
– Я даже раз-другой видел, как ты хлопал.
Он закурил.
– А мне ты ничего не хочешь рассказать?
Я испугался. Надо было соображать как можно быстрее. Дверь со стороны водителя заблокирована закрепленным на ней запасным колесом. Выбраться из машины можно только со стороны пассажира. Я мог бы выскочить на ходу, скатиться под откос, убежать в ланды, затеряться в темноте. Пока он остановит машину, пока переберется со своего сиденья, я буду уже далеко. Ну хорошо, а что потом? Океан, все тот же океан. С первого дня в колонии он никогда меня не покидал. Даже после того, как я перелез через стену. Когда я ловил рыбу в его волнах, океан не подхватывал меня, он меня окружал, стискивал. Его ярость преследовала меня днем и в моих снах. Когда я открывал глаза, океан загораживал мне горизонт. Когда я их закрывал, он меня затапливал. Я сделался островом. Тюрьма на якоре среди воды. Мне не удалось сбежать. Я ходил по кругу, как мул по прибрежной дороге.
Вот и сегодня ночью океан усмехался. Он был совсем рядом, сразу под дорогой. Гребешки его волн белели в темноте. Я прижался лбом к стеклу.
– Знаешь, я неплохой человек.
Молчание.
– Я даже могу помочь тебе из этого выпутаться.
Красный огонек его сигареты. Он провел рукой по волосам.
– Я ведь с самого начала не поверил в эти россказни про племянника.
Я закрыл глаза.
– Вдруг ты появился неизвестно откуда, сразу после побега. – Он засмеялся. – Я вышел из того возраста, когда верят в сказки.
Надо бы ответить, но что тут скажешь? Никто меня не разоблачил, просто правда лежит на виду. Бесполезно отрицать или пытаться что-то объяснять. И он явно все это говорит с какой-то задней мыслью.
– Но пока прежний юнга не раскололся, я не был уверен.
Матье Биан?
Он снова засмеялся:
– Однажды мы так его напугали, что он обоссался.
Дождь перестал.
– В декабре прошлого года этот гаденыш стащил выручку от благотворительного матча. – Он ударил по рулю обеими руками. – На его беду, наши парни спелись с местным комитетом по сбору средств на борьбу с туберкулезом.
Мевель следил за моей реакцией.
– Он стянул больше шести тысяч франков. Представляешь? – Длинно выдохнул дым. – Его сцапали через неделю. Вот тогда-то он и обоссался.
До деревни оставалось всего ничего.
Мевель съехал на обочину, затормозил. Повернулся ко мне:
– Мы могли прикончить этого подонка, но решили с ним поиграть.
Он протянул мне сигарету.
Спасибо, нет.
– У нас в руках оказался юнга капитана-коммуниста, и мы могли его использовать.
Они отпустили его, но дали задание, и несколько месяцев он исправно снабжал их сведениями о Ронане, Алене, Панчо, о том, что они говорят и делают, с кем встречаются на суше, какие газеты читают, какие сборища посещают.
– А потом в одно прекрасное утро с неба свалился племянник. – Он потянулся, закинув руки за голову. – Но на этот раз я ни с кем делиться не стал.
Он вздрогнул – дорогу перебежал заяц.
– Я не хотел, чтобы у моей сестренки возникли трения с нашей организацией. – Он улыбнулся. – Как видишь, я одинаково люблю семью и родину.
Он повернул рукоятку. Машина была старая, но слушалась хорошо.
– А потом мне пришло в голову, что это с гаденыша можно слупить деньжат.
Тенью, сопровождавшей Матье, когда передавали выкуп, был он. И он счел сумму достаточной.
«Похоже, его хозяин», – сказал тогда Периг.
Брат Софи остановился, не доезжая до поворота.
– Дальше прямо. Узнаёшь дорогу?
Да, я ее узнавал. Я молча вылез из машины. Я был оглушен. Меня пошатывало. Я уже был в нескольких шагах, когда Франсис Мевель крикнул:
– У нас с тобой теперь есть маленький секрет.
Секрет всегда имеет форму уха.
Я чуть не взвыл. И вот ради этого я сбежал.
– И, поскольку ты хорошо относишься к моей сестре, мы сделаем все, чтобы с ней ничего не случилось, правда?
Я повернулся, кивнул.
– За все заплатит ее муженек. – Он сделал паузу. – И ты мне поможешь.
Это не было вопросом.
Я смотрел на дорогу, на поворот к деревне, на ползущие низкие тучи.
– У тебя нет выбора.
Снова закапало. Я поднял воротник куртки.
– Так будет лучше и для моей сестры, и для тебя.
Он впился в меня взглядом.
– Ты мечтал сбежать? Ну вот, я даю тебе такую возможность!
Ветер грозно завывал. Я знал голос его ярости. Мевель вслед за мной повернул голову в сторону океана, посмотрел на растущие волны.
– Я как Моисей. Заставлю море перед тобой расступиться.
Я повернулся спиной к машине.
– Ты не переживай. Еще до конца месяца окажешься в Киброне.
Машина Мевеля тронулась с места, развернулась и вскоре скрылась из виду. Гул мотора сменился шумом океана. Я завыл – как выл в тюрьме, колотя по стенам кулаками. А потом что есть мочи рванул к дому. Поскользнулся на мокрой траве. Упал. Пополз на четвереньках, встал, захромал дальше. Злыдень-оборотень. Дождь хлестал по лицу, мешаясь с моими слезами. Я лупил себя кулаками по вискам. Поравнялся со скалой с пещерами, теперь я понимал, почему те два брата бросились в воду. Они раскинули руки, чтобы обмануть ветер. Чтобы он подумал, будто они – птицы. Я видел, как они, обессилев, покидают земной путь, чтобы уйти в небо. Эти дурачки думали, что ветер подхватит их как осенние листья. Я походил на них точь-в-точь, страх-в-страх. Передо мной зияла черная бездна. Чертова Пасть не сулила беды. Ко мне тянулись руки матерей. Руки друзей вздымались над белой пеной. Белая пена волн собиралась в их умиротворенные лица. Я долго стоял над смертью. Или над избавлением. У меня дрожали ноги. И я отступил – шаг, другой. Ветер яростно толкал меня к дороге.
А потом я снова побежал.
Перед домом стоял незнакомый автомобиль. Еще не ступив на посыпанную гравием дорожку, я услышал женские стоны и замер. Душа моя была не готова принять еще одну беду.
– Все будет хорошо, мадам!
Это голос Софи.
– Да нет же, какого черта! Сами видите, что дела плохи.
Голос третьей женщины, поверх стонов.
Я пробежал последние несколько метров.
На крыльце сидела девушка в наброшенном на плечи темном одеяле, в разорванном сером платье. Босая, ноги голые до бедер, окровавленные. Кровь была повсюду. Лоб, щеки, руки девушки были измазаны кровью. Белый халат Софи в красных пятнах. Она помогла раненой встать, повела к машине. Я резко остановился, споткнулся. Все посмотрели в мою сторону.
– А это еще кто? – проворчала женщина.
Огорченное лицо Софи.
– Мой племянник. Он здесь живет.
Женщина резко взмахнула рукой:
– Так иди сюда и помоги нам, не стой столбом!
Явно привыкла командовать.
Я вопросительно глянул на Софи. Она кивнула.
Кровь на крыльце, на пороге. Девушка была очень бледная, под глазами круги. Она уже не стонала, беззвучно плакала. На вид моего возраста. В руке целлулоидная кукла. Женщина злобно посмотрела на меня:
– Берите ее за плечи!
Я попытался подхватить девушку под мышки.
– Нет! Не трогайте мою дочь!
Я отступил, вскинул руки, точно перед жандармом:
– Но вы же сказали…
– Ничего! Я тебе ничего не говорила! – Она с силой оттолкнула меня. – Больше ни одному мужчине не позволю дотронуться до моей девочки.
Я так и стоял с поднятыми руками.
– Больше никогда, ясно?
Я кивнул. Почувствовал себя виноватым.
Подошла Софи, приподняла девушку, мать подхватила ее ноги. Они с трудом несли ее по гравию.
– Дверь!
Я кинулся к машине, открыл дверцу со стороны пассажира.
– Заднюю, идиот!
Я сдержался. А мог бы двумя пальцами сломать ей шею.
Софи выдохнула, поравнявшись со мной:
– Спокойно, Жюль.
Женщина ее услышала. Встретилась со мной взглядом. Прочитала в моих глазах ярость. И побледнела.
Кукла упала на гравий. Я ее подобрал. Игрушка для богатеньких, вроде тех, какие братья Ролен таскали из майеннских домов и продавали на развалах краденого в Лавале. Волосы у куклы были литые, раскрашенные, губы коралловые, ресницы длинные, глаза закрывались-открывались.
Я отнес ее в кухню. На платье из розового тюля, на пальтишке, даже на белых носочках и ботинках со шнурками была кровь. Я намочил тряпку и стал оттирать пятна. Кровь еще не засохла. Через открытую на улицу дверь я слышал голос Софи. Она говорила, что волноваться не надо, кровотечение прекратилось. Теперь только отдых и покой. Нет, до утра им в Ванн не переправиться. И хорошо еще, если на пароме найдется место для их машины. А пока им надо ехать в другую гостиницу, в Ле-Пале. Нет, здесь они переночевать не могут. Слишком опасно. Софи продиктовала адрес и назвала имя женщины, которая откроет им ночью служебный вход. Это ее подруга. Она успокаивала мать и дочь, стоя под вновь зарядившим дождем. Да, эта женщина – хозяйка. Поручится ли Софи за нее? Как за себя саму. Они знакомы со школы.
– И она всегда была рядом, если случалась беда.
«Если случалась беда». Софи так и сказала.
Я вспомнил день, когда появился у них. Как Софи тогда встревожилась. А капитан сказал, что меня, если поймают, отправят на каторгу. И она ответила, что если меня здесь найдут, то на каторгу отправят ее. Теперь-то я знал, что у этих двоих есть секрет.
Сначала скрутки из банкнот, теперь дом, залитый кровью.
Машина тронулась. Я вытер куклу, ее жеманное личико, вытаращенные глаза, подвижные веки, застывшую восторженную улыбку. Хотел оставить немного крови у нее на затылке – напоминание о трагедии, с которой ей дальше жить, – но потом тщательно удалил последние следы.
Своим ножом разрезал пополам мамину ленточку. Ни на миг не задумавшись. Глаза у куклы были того же цвета, что и шелк ленточки. Серебристо-серые, выцветшие от слез. Одну половинку я повязал кукле на шею. Другую сунул в карман.
Когда я вышел на крыльцо, автомобиль уже выезжал на дорогу. Я бросился напрямик через сад, продрался через колючую живую изгородь.
– Жюль!
Софи. Ее испуганный крик. Она не видела куклы у меня в руках. Только обезумевшего юнгу, который с воплем выбежал из дома, размахивая руками. Я влез на ограду, спрыгнул на дорогу перед машиной, в свет фар. Вскинул скрещенные руки.
Машина затормозила. Я увидел за стеклом перекошенное лицо матери. Приблизился, двумя руками держа перед собой куклу. Осторожно. Шаг за шагом. Я боялся, что она даст по газам, собьет меня, но ничего такого она не сделала. Дочь сидела сзади, накинув одеяло на голову, будто шаль. Я постучал пальцем в окно с ее стороны, подвигал куклой. Она посмотрела на нее, приоткрыла рот. Опустила взгляд на колени, встряхнула одеяло. Она только теперь поняла, что куклы с ней нет.
– Моя малышка!
Ее протянутые руки. Ее круглые глаза. Мать наклонилась, повернула ручку, опустила стекло.
Я протянул девушке куклу. Она выхватила ее у меня, прижала к себе.
– Поблагодари его, – велела мать.
Девушка похлопала ресницами, отвернулась. И все. Ручка, стекло.
Богатые меня отослали.
Повсюду кровь, весь коридор заляпан, даже голубая дверь. И кабинет Софи. Кушетка, плитки пола. Даже на стенах брызги. В первый момент мне привиделось преступление вроде тех, о каких пишут в газетах. Отец, муж, какой-то негодяй пырнул девушку ножом, и мать спешно привезла ее сюда. Мать и дочь были очень похожи. Густые светлые волосы, бледное лицо, большие круглые очки. Раненая девушка была в отчаянии. А может, она пыталась свести счеты с жизнью? Порезала себе вены от горя, хотела умереть. Или же это мать. Да, мать, вот именно. Она попыталась убить дочь, а потом опомнилась. Пролив кровь своей кровиночки, испугалась. Она знала, что на дороге в Пор-Беллок живет медсестра. И примчалась, завывая, привезла умирающую любимую малышку.
– Жюль, помоги мне.
Софи набрала два ведра воды, и мы стали оттирать кровь тряпками и железной щеткой. Молча выкручивали над раковиной покрасневшие тряпки. Никогда не видел столько крови. Рассеченная губа или бровь, разбитое колено, но не такое. Даже в разгар нашего мятежа. Никогда не наступал в лужу человеческой крови.
Когда я окатывал водой гравий, Софи села на каменную лестницу. Вытащила из кармана пачку сигарет. Протянула мне.
– Это был несчастный случай.
Голос еле слышный.
Девушка пришла вчера, вместе с матерью. Софи все сделала как надо, но они, вместо того чтобы вернуться в Ванн, решили заночевать в Ле-Пале.
– Схватки у нее начались в гостинице «У маяка».
Я слушал, глядя на опущенную голову Софи, на рыжие волосы, собранные в узел.
– Этого не должно было случиться. – Она тряхнула головой. – Да этого никогда и не случается.
Я уставился на сигарету у меня в руке. Тихо спросил:
– Чего никогда не случается?
Она в упор взглянула на меня:
– Да вот этого! Никогда такого не случается!
Затянулась сигаретой.
– До крови проходит восемь, десять дней.
Обхватила голову руками.
– Переложила пурпурной спорыньи?
О чем она?
Она сидела, закрыв глаза.
– Борная кислота! – Она вскинулась. – Точно!
Она открыла глаза, посмотрела на меня, призывая в свидетели.
– Я ошиблась с дозировкой.
Другая Софи. Лицо у нее заострилось, глаза меня не видели, губы запали, выбившиеся пряди придавали ей безумный вид.
– Софи, я ничего не понимаю.
Она удивленно всмотрелась в меня:
– В чем ты ничего не понимаешь?
Я сжался.
– Во всем. В том, что ты говоришь.
Она наклонилась.
– Что я не должна была вливать всю эту йодную настойку?
Я помотал головой.
– Какую еще йодную настойку? О чем ты?
Она широко раскрыла глаза. Изумленная. Потом зажала руками рот.
– Господи, Жюль!
Она трижды повторила это сквозь прижатые ко рту пальцы.
– Господи!
Удрученная, покачала головой:
– Ты ничего не понимаешь.
Я слабо улыбнулся:
– Я тебе так и сказал.
Она встала, руки стиснуты, глаза устремлены в темноту.
– Ты в самом деле не понимаешь, о чем я говорю?
Я бессильно пожал плечами.
– Жюль, я помогаю женщинам, с которыми случилась беда.
Молчание.
– Теперь улавливаешь?
Я не был в этом уверен.
– Девушкам, которые попались по нечаянности.
Я ни о чем не спрашивал, стоял неподвижно.
– Жюль, я выпускаю ангелочков.
Завеса темноты разодралась. На собрании «Огненных Крестов» та женщина призывала объявить войну акушеркам, которые делают подпольные аборты. До того момента я представления не имел, что такое вообще существует. Когда она потребовала наказать их, заклеймить позором, я хлопал вместе со всеми. Я ничего не понимал ни про Гитлера, ни про коммунистов, ни про «Огненные Кресты». Мне не было дела до того, что Ален ненавидит Франсиса или Франсис ненавидит Алена. Не понимал я и тех, кто заворачивал бомбы в бретонский флаг. Все это была политика. Болтуны, что дурят нам головы красивыми фразами, речами, обещаниями. Они воруют миллионы? Я видел их, в шикарных костюмах, на фото в газетах. Кто-то украл буханку хлеба? Он окажется за решеткой, и тюремщики будут бить его втроем. Так что мне плевать было на все эти крики, как из одного лагеря, так и из другого. Вот потому я не мешал болтать Алену с его Лениным. Или Панчо, который ярился, когда его называли испанцем. Или Ронану, который все же был моим капитаном. И на давешнем собрании я зевал. Слова, слова, всегда только слова, трехцветные или красные, от них только в сон клонит.
Но когда та женщина на собрании заговорила про тех, кто выпускает ангелочков, про подпольные аборты, я так и замер. Моя мать бросила меня, когда мне было пять лет. От нее у меня только и осталось, что влажный запах ее шеи и ленточка, которую она повязала мне на запястье. Я был сиротой. Это было написано на моем лице, зарыто в моей душе, зажато в моих кулаках. Моя мать сбежала. Это было мерзко, но она, по крайней мере, оставила меня в живых. Она пощадила меня. Как мать может убить своего ребенка? Я не понимал. Я не хотел понимать. Перед глазами у меня тихонько раскачивалась целлулоидная кукла. Младенцы в материнском животе представлялись мне уже одетыми.
Софи ушла в дом. Я сел на гравий. Пойду спать, когда она поднимется к себе. Я не хотел с ней встречаться, мне нечего было ей сказать. Софи убивала чужих детей. Я больше никогда не смогу посмотреть ей в лицо.
Ронан вернулся на рассвете. Всю ночь он работал, вместе со своими людьми заделывал дыры, конопатил лодку, которая напоролась на камень. На следующей неделе мы не сможем выходить в море. Панчо приготовил рагу. Ален принес бутылку шушена.
– Божественный нектар? Ага, как же! Пойло для туристов! – смеясь, говорил капитан.
Его громкий голос меня и разбудил. Когда я вошел, Софи и Ронан сидели за столом. Они всегда занимали одни и те же места. Она – спиной к двери. Он – точно напротив, готовый встретить того, кто вломится в дом. Увидев меня, Софи поставила подогреваться кофе.
– Без Жюля я бы не справилась.
Ронан посмотрел на меня:
– Спасибо, что помог ей.
Я был в ярости. На них и на себя. Я только что стал свидетелем и соучастником убийства. Я вспомнил, как Софи в первый день встревожилась из-за моего появления.
«Если его найдут – это каторга!» – сказал ей тогда Ронан. «А для меня – тюрьма!» – ответила она.
Теперь я все понял. Подпольные аборты – вот их тайна. Вот почему медсестра боялась, что я останусь: из-за меня у них могли начаться неприятности.
Они оба смотрели на меня, но все уже было не так. Что-то сломалось. Их секрет оказался слишком тяжел для меня.
– Скажи что-нибудь, – попросил Ронан.
Что сказать?
Я закурил сигарету, которую вечером дала мне Софи.
– Если не задаешь вопросов, никогда не получишь ответа.
Я не дрожал так с тех пор, как выбрался из ледяной воды порта.
– Почему вы убиваете детей?
Софи вздохнула и опустила голову.
– Жюль, это не дети.
Мой недобрый смех.
– Тогда кто, крысы?
А вот и Злыдень. Долго же он дремал.
– Это шестинедельные эмбрионы.
Зубы мне заговаривает.
– После этого срока я отказываю.
– А эмбрион – это что? Не начало ребенка?
Софи сложила руки на столе:
– Жюль, это семечко длиной в десять миллиметров.
Ага, то-то у меня штаны все в пятнах крови.
– И почему ты их убиваешь, эти семечки? – Я все еще стоял. – Что они тебе сделали?
Ронан придвинул мне стул:
– Садись, юнга. Кофе остынет.
Помедлив, я сел.
– Эту девушку зовут Гаранс. – Софи избегала моего взгляда. – Ее изнасиловал брат. Поняв, что забеременела, она пыталась покончить с собой.
Я молчал.
– Гаранс сказала матери, что лучше умереть. И та привела ее ко мне.
Кофе был обжигающим. Я держал чашку обеими руками, в упор глядя на Софи. Она рассказывала про девушек, про женщин, про страх, про стыд. Однажды вечером к ней пришла четырнадцатилетняя девочка. После смерти матери отец взял ее к себе в постель.
– И что мне со всем этим делать, Жюль?
Я уставился в свою чашку.
– Ответь мне, пожалуйста.
Ронан добавил себе в кофе бренди.
– Вы говорите только про изнасилования, это слишком легко.
Она улыбнулась. Едва заметно.
– Ты прав. Есть и другое. А то было бы слишком просто.
Она принимала у себя этих несчастных. Измученную женщину, за юбку которой цеплялись десять детей, и она решила отказаться от одиннадцатого. Обманутую, которую обольстили розой, обещанием, любовной песней, а наутро она оказалась одна и непорожняя. Избитую, которую мучитель оплодотворял, а потом требовал, чтобы она принадлежала только ему. Нищую, которой приходилось считать, сколько ртов ей надо прокормить. Невинную, которую никто вовремя не предостерег и которая не поняла, почему ее утроба вдруг перестала кровоточить.
Голова у меня гудела. Я видел перед собой активистку из Национального альянса.
Остановим детоубийц!
– Знаешь, что делают эти женщины, когда никто им не помогает?
Нет, я этого не знал.
– Они травятся, чтобы избавиться от плода. Они пьют кровогон, казацкий можжевельник. Смешивают полынь с хиной. Готовят отвары с мышьяком и свинцом. Вызывают кровотечение и сокращения матки, у них начинаются рвота и понос, они ходят под себя.
Ронан встал и открыл дверь, чтобы впустить утро.
– А если это не помогает, они протыкают себя пером, вязальной спицей, шляпной булавкой, медной проволокой – всем, что у этих несчастных окажется под рукой. – Она помолчала. – Они умирают. Это бойня.
– Здесь тоже была бойня.
Софи покачала головой. Девушка пришла к ней накануне. Медсестра использовала спринцовку, для того чтобы отделить плодное яйцо. Смесь борной кислоты, жидкого калийного мыла, йодной настойки, спорыньи и уксуса. До того, как у пациентки раскроется шейка матки и начнется кровотечение, всегда проходило несколько дней. А в этот раз – нет. Кровотечение началось ночью, и мать с дочерью, спешно покинув гостиницу, примчались за помощью сюда.
– И что ты с этого имеешь?
Она с досадой отмахнулась.
На этот раз ответил Ронан:
– Если ты говоришь о деньгах – ничего. Врачи, которые делают это нелегально, запрашивают до пятисот франков. Но Софи просит только двадцать. За риск, потраченное время и полотенца.
– Какой риск?
Он наклонился ко мне:
– Тюрьма.
Софи в мыслях была где-то далеко, на ее лицо легла печальная тень.
– Узнав, что жандармы давали столько же за каждого пойманного колониста, я заплакала. Цена ребенка, живого или мертвого, – двадцать франков.
Софи придвинулась со своим стулом к Ронану, положила голову мужу на плечо. Она хорошо рассказывала. У меня в голове звучали стоны. Я видел перед собой лица истерзанных женщин. Я извинился, сказал, что почти не спал и хочу прилечь.
– Я тоже, – улыбнулась Софи.
Злыдень снова забился в свою нору.
Софи убедила меня, что аборт – не прихоть, а доказательство несчастья.
Я готов был обо всем рассказать, когда вернулся. О том, что брат Софи меня разоблачил. Что он предложил мне сделку. Как он смотрел на меня в машине.
За все заплатит ее муженек.
Я был у него в руках. Я был его оружием против человека, которого он хотел отдалить от своей сестры. Избавить ее от него – его слова. Их мать умерла, пытаясь ее образумить. Теперь он взялся за дело. Он хотел уговорить ее покинуть этот остров, поехать с ним в Лорьян. Начать новую жизнь с порядочным французом. Перестать позорить брата – в память о матери. И об отце, маленьком человеке, которого мать сломала.
Но я так ничего и не рассказал.
Она не расслышала бы голос моего страха – слишком громкими были стоны и плач.
Я неспособен был действовать – мне мешала кровь на ее руках.