Ален знал, понял с самого начала. Не обманывался с первого дня, когда Ронан представил меня как своего племянника. А когда мы во второй раз вышли в море, коммунист развлекался, играя со мной. Беззлобно. Не переставая грести, как бы между прочим спрашивал:

– Юнга, так где он живет-то, твой папаша?

У меня тогда дыхание перехватило. Мы с Ронаном этого не предусмотрели. Я поискал его глазами. Он все слышал. И сам ответил, не выпуская из рук перлиня:

– Около Дуарна.

Ален улыбнулся.

Я никогда не слышал этого названия.

– Хочешь, чтобы я сказал поточнее?

Ален посмотрел на капитана, который накручивал на руку фал.

– Ты себе представляешь Дуарн?

Ален улыбнулся и кивнул.

– Сен-Вандаль? Дорога на Пон-Круа?

– Нет, это мне ничего не говорит.

– Да как же, прямоугольная часовня с колоколенкой.

Капитан заметил косяк рыбы. Ален налег на весло.

– Нет, не помню.

– Бигуденское прощение?[19]

Ален снова лишь улыбнулся.

Капитан, притворно раздраженный:

– Если ты не знаешь этих мест, зачем я тебе объясняю?

– Чтобы мальчишка не болтал лишнего.

Он сказал это, не поднимая головы. И продолжал грести.

В тот раз нам пришлось нелегко. Ветер, дождь, высокие волны. Мне было плохо. Даже капитан побелел как мел. Велел нам обвязаться канатами. В какой-то момент лодка нырнула с особенно большой волны. Я наступил на свой страховочный линь, поскользнулся, упал, ударился лбом о крепление. Сел. В лицо летела пена. Я пощупал лоб, крови нет, а шишка будет. Ален, удерживая равновесие, стоял у грот-мачты, перевернув трубку, чтобы защитить табак.

– Цел, юнга?

Да, более или менее.

Он посмотрел на волны, которые дохлестывали до парусов.

– Сейчас еще спокойно. Видел бы ты, как бывает в шторм.

Мне плохо удавалось при такой качке укладывать рыбу в корзины. Ален опустился на колени рядом и стал помогать.

– Для парня из рыбацкой деревни справляешься ты не очень! – Из-за ветра он почти кричал. – Ты их портишь!

Чуть раньше я даже оставил в сети несколько застрявших голов.

– Думаешь, заводчики купят у тебя хвосты?

Как будто я снова очутился в колонии и меня ругает мастер.

– Отец тебя совсем не учил?

Я не ответил. Океан и дождь хлестали меня по лицу.

– Или ты плохо слушал на уроках в колонии?

Молчание.

– Ты кем был в колонии? Крестьянином или моряком?

– Моряком! – крикнул я.

Чтобы перекричать ветер. Чтобы покончить с его вопросами. Чтобы моя буря утихла.

Это было достойное, гордое слово. Я только что отстоял свое право на него.

Гребец посмотрел на меня и без улыбки протянул руку:

– Ален Ле Галлуа, коммунист из Динара.

Я злился на себя за то, что признался. А все моя проклятая гордость. Но я пожал протянутую ладонь. Мне это напоминало сцену из дурацкого фильма или какой-то из трагических эпизодов, которые я сочинял.

– Жюль Бонно, из Майенна, беглый каторжник.

А потом я снова уткнулся в сеть с рыбой и принялся старательно собирать сардины, точно опавшие листья на дорогой сердцу могиле.

* * *

А теперь что делать? Этот вопрос я задал Ронану, когда мы возвращались в порт. Он пообещал жене, что все расскажет команде, но не сделал этого. Ален знал. И остальные узнают. Надо, чтобы правду им открыл он, капитан «Святой Софии».

В этот, четвертый, раз я не пошел с ним продавать улов. Капитан поручил мне установить под навесом керосинку и приготовить котриаду из ставриды, макрели и загубленных мной сардин. Еще я должен был нарезать хлеб, положить в миску картошку, насыпать соли на газету и налить уксус в стаканчик. Из-за непогоды улов был скудный. Капитан решил, что мы заночуем в лодке и на рассвете снова выйдем в море.

Панчо прилаживал фок, сооружая навес. Периг блевал через борт, его выворачивало от запаха стряпни. Ален наблюдал за мной, лежа на снастях, зажав в зубах маисовую трубку. После моего признания он перестал улыбаться. Игры закончились. Он понимал, насколько серьезно положение. Мятежник, бежавший из колонии, подпольно работает юнгой на созонской лодке. Он размышлял, щурясь от дыма.

Я размешивал уху.

Раздался сиплый голос:

– А дома у тебя что ели?

Я принял удар. Пожал плечами:

– Мои родители ели своего сына.

Выпалил не задумываясь. Застрявшая в моей памяти картинка: Синяя Борода, здоровенный дядька с безумными глазами, сейчас зарежет малышей, спящих в своих кроватках.

Моряк расхохотался, выбил трубку о каблук.

– Мы с тобой еще раскачаем эту лодку!

Капитан вернулся со старым матросом. В руках у старика были три бутылки вина. Ронан вытащил из кармана дождевика бутылку ламбига[20], поставил на доску.

Панчо длинно присвистнул, упершись кулаками в бока:

– Празднуем плохой улов?

– Подставляйте стаканы, – вместо ответа распорядился Ронан.

Периг тут же подставил свой, но капитан ему не налил.

– Ты слишком молод! Выпивку получишь, но не это.

Старый матрос откупорил бутылку красного:

– Глоток Лучшего Столового для ćhwiltouz![21]

Все уселись в кружок, капитан встал в центре. Опустил глаза на липкую и блестящую от чешуи и морской воды палубу. Пауза. Плеск волн, угасающий свет. Тяжелый дым от котриады.

– Нелегко мне это сказать.

Никогда еще я не видел капитана таким. Он потупился, стараясь не встречаться взглядом со своими людьми. А потом посмотрел мне в глаза. Он искал в них подсказку. Никто еще не поднял стакан.

– Я не племянник капитана.

Мой голос. Громкий, звонкий, почти звенящий.

Все услышали вздох Ронана.

– Я сбежал из колонии.

Периг чуть не задохнулся.

– Твои родители ловили таких, как я.

Панчо залпом осушил стакан. Ален не сказал ничего и тоже выпил. И старый моряк, и Периг. Все как один – молча и глядя в свои стаканы.

– И с каких пор ты это знаешь? – спросил старик.

– Знал уже в первую ночь, когда его с вами знакомил.

Молчание, подавленность, смущенное покашливание. Все напряжены.

– Ты подобрал его на дороге?

Ронан посмотрел на старика:

– Нет. Он пытался угнать нашу лодку.

Недобрый смешок Алена:

– И ты его отблагодарил – взял юнгой!

– Не придуривайся, пожалуйста.

Панчо был в ярости. Он сдвинул брови, вскочил, сжал кулаки.

Угрожающим тоном:

– Gurekin ontziratu aitzin abisatu behar gintuken?

Капитан вздохнул:

– По-французски, прошу тебя.

Ален заставил баска сесть на место. И перевести.

– Тебе не кажется, что ты мог бы предупредить нас до того, как мы с ним вышли в море?

Ронан молчал.

– И знаешь что, капитан? Мне плевать, что ты не понимаешь по-нашему!

Тот опустил голову:

– Вы правы. Я мог бы вас предупредить.

– Вот только ты не доверяешь своей команде, – проворчал Ален.

Ронан пожал плечами:

– Дело не в этом.

Ален вдруг вскочил. Выпрямился во весь рост.

– Конечно, в этом. Так и скажи, капитан! – Он шагнул вперед. – Мы вместе работаем, вместе терпим бури, вместе мерзнем зимой, вместе жаримся на солнце летом, мы делим радости, горести, деньги за улов, мы вместе едим, вместе спим, вместе срем, балансируя на планшире, вместе бьемся за жизнь каждый день, и ты нам не доверяешь!

Капитан поднял руку:

– Не смей!

– А ты не смей поступать, как большой начальник! Ты такой же рыбак, как мы. И только. Ты унаследовал лодку твоего отца, починил ее и спустил на воду. И только. Это не дает тебе никаких прав на нас. И прежде всего – права нам врать.

– Я не врал!

– Ты скрыл от нас то, что для нас очень важно знать: мы уже больше недели проводим дни и ночи с беглецом.

– Да, ты прав.

– Зачем было так рисковать?

– Взяв его на борт?

– Да нет же! Ты рисковал, не взяв нас в союзники.

Побледневший Ронан в упор смотрел на своего матроса.

– Ты что думал, капитан? Что я разболтаю все легавым? Что баск на своей тарабарщине донесет на него местным бретонцам? Что Периг побежит к мамочке, чтобы его семья заявилась сюда с вилами?

Задохнувшись, коммунист обмяк, сел на фал.

– Нет, в самом деле, капитан, о чем ты думал?

Молчание.

– Твоей команде стыдно за тебя.

Мы поужинали молча, отодвинувшись друг от друга, а ведь эта рыбацкая еда всегда нас объединяла. Ален на своем конце лодки выпил в одиночку три стакана ламбига и бутылку вина. Периг лег рано, на краешке клеенки. Панчо молча смотрел на огни порта. Ронан без толку теребил приготовленные для лова сети. А старый моряк спал, привалившись к планширу, надвинув берет на глаза.

А потом Панчо повернулся. Придвинулся к Ронану. Его хриплый голос, его акцент:

– Что значит тарабарана?

Капитан поднял голову:

– Что?

– Тарабарана – это что такое?

На другом конце лодки засмеялся Ален. Он встал и, едва держась на ногах, шатаясь, раскинув руки, прошел по лодке.

И крикнул:

– Иди ко мне, мой баск!

Панчо смотрел на него с тревогой.

– Иди ко мне, мой тарабаран!

Тот поколебался. Потом медленно встал, готовясь к атаке. Тогда Ален подошел к нему и обнял. Притиснул к груди. Долго, крепко обнимал без единого слова и с закрытыми глазами. Приподнял его, немного покружил в воздухе. Отец и сын.

Старый моряк открыл глаза. Улыбаясь, допил оставшееся на донышке вино.

Периг тоже сел под одеялами.

Ален отпустил баска, сам встал на колени, простер руки в позе кающегося грешника:

– Прости меня, Панчо, я не насмехался над твоим тарабарским языком.

У него самого язык заплетался и глаза были мутные.

Он сдвинул брови, поднял палец к небу:

– Языки всех стран, соединяйтесь!

Повернулся к Ронану, неуклюже пополз к нему на коленях:

– Прости, капитан. История поганая, но я знаю, ты сделал все, что мог.

Было видно, что он пьян и взволнован.

– И ты, Периг, прости, что я не поддержал тебя, когда крупный капитал лишил тебя ламбига.

Встал, доверху наполнил его стакан.

А потом потянулся чокнуться с ним:

– Yećhed mat, Периг Биан!

Мальчик вопросительно посмотрел на капитана. Тот бессильно развел руками.

Ален поднял свой стакан над головой:

– За ваше здоровье, друзья!

И снова рухнул на скамью, как оглушенный боксер.

Капитан шумно выдохнул.

– Я не высажу юнгу на берег. – Вскинул голову, скрестил руки. – Пока Матье отлеживается, Бонно остается на борту.

Пауза.

– Но я прошу в знак согласия поднять руку.

Никто не шелохнулся.

– А тот, кто против, завтра утром вернется в порт.

Ален поднял руку со стаканом:

– За твое здоровье, колонист!

Ронан оглядел команду:

– Кто-то еще поднимет руку?

Баск вскинул левый кулак. Старый моряк поднял вверх обе руки.

– Периг?

Тот помедлил. Лицо у него было хмурое. Робко поднял два пальца.

– И никому ни слова! Все согласны?

Все согласны. Кивок, поднятый большой палец.

– Bai[22], – прошептал Панчо.

На своем языке и только для себя.

* * *

Придвинувшись к Панчо, Ронан объяснил ему, что слово, о котором он спрашивал, употребляют, насмехаясь над непонятным языком. А вот для бретонцев французы придумали слово baragouiner. Во время войны 1870 года бретонские пехотинцы требовали у своих офицеров больше хлеба и вина, чтобы лучше наподдать пруссакам. Эти солдаты не говорили по-французски и требовали на бретонском свежего bara и кувшинов gwin.

«Bara! Gwin! Bara! Gwin!» – выкрикивали они, угрожая, что откажутся воевать.

А офицеры на них орали, требуя прекратить baragouiner!

Слово закрепилось со времен Наполеона III. Вместе с презрением, с которым его произносили.

* * *

На этот раз улов был хороший. Мы вернулись с тяжелыми корзинами и полными ящиками. Пока мы работали, никто мной не интересовался, но когда старый моряк приплыл за нами на шлюпке, я понял: что-то неладно.

Ронан спустился к нему. Старик взглянул на меня, покачал головой.

– Оставайся на борту! – приказал капитан.

Я уже готовился с мешком за спиной шагнуть через планшир. Я отступил. Старик что-то шептал на ухо Ронану. Ни тот ни другой на меня не смотрели. Я понял, что речь не обо мне.

– Теперь можешь идти, мальчик.

Я встал на веревочную лестницу, не отводя от них взгляда.

– Умерла мать Софи, – сказал Ронан.

Старик перекрестился. Я спустился в шлюпку. Капитан взялся за кормовое весло.

Софи ждала нас, окруженная тремя женщинами в черном. Ронан молча ее обнял. Рыбаки тоже поочередно ее обняли и ушли выпивать без нас.

В повозке никто не разговаривал. Вместе с нами по дороге вдоль берега ехала смерть. Внезапно сквозь тучи пробилось солнце, залило сиянием напоенную дождями землю. Изгороди, трава, деревья, ланды – все было еще по-летнему зеленым. Меня сморило. Тело подпрыгивало на ухабах, голова моталась взад и вперед. Я закрыл глаза. Крики чаек, рокот океана, ласка ветра. Мне было хорошо. Прежде я таскал песок этого острова, дробил его камни, боялся его стены и его волн, а теперь полюбил его трагическую красоту.

Мы ехали к дому, погруженному в траур, и я не был уже ни Злыднем, ни номером в списке, ни паршивцем из колонии. В тот сентябрьский день 1934 года мы были семьей. В повозке, которую трудяга Анри Кёй тащил по дороге под омытым грозой небом, были старик, осиротевшая женщина, ее муж и я – сидел, свесив ноги и придерживая мешки. Я был уже не колонистом в клетке, а созонским рыбаком. Обрел его стать и силу. Мне пригодилось все то, чему меня учили на занесенном песком корабле в большом дворе. Мне были знакомы шероховатость фала, скрип, с которым поднимается фок, тяжесть трепещущей сети, когда ее вытягиваешь, ее кипучая сила, ее серебристая ярость. Я на своей шкуре испытал озноб от того, что удаляются низенькие домики, улицы, причал, вот мы отходим от мола, маяк остается за спиной, и вехи, и потрепанные буйки. Я знал, как сжимается сердце, когда выходишь в открытое море. Как страшно, когда небо гневается. Я вцеплялся в страховочный линь, когда океан играл моей жизнью. Дрожал бледным утром от того, что мы такие маленькие, такие хрупкие между стенами волн. Я испытал счастье возвращения. Знал, как заходится сердце, когда смотришь на линию горизонта. Радовался полным корзинам, едва вмещающим рыбу на продажу. Слышал приветственную сирену маяка, видел, как теснятся сбежавшиеся на причал тени. Привык к тому, что моряки с других лодок здороваются со мной как со своим. Привык к стаканчику на суше, у «Береговых Братьев», окончательно сделавшему меня мужчиной.

На этот раз я вышел в море без своего ножа. Оставил его под подушкой, как прежнюю ярость. Я уже не боялся умереть, и мне больше незачем было убивать.