После моего второго выхода в море капитан настоял, чтобы я вместе со всей командой пошел к «Береговым Братьям» – в портовый кабачок, куда они заходили «осушить по стаканчику на суше», как говорил Ронан, глотнуть чего покрепче в честь возвращения нашего судна. Он объяснил мне, что рыбная ловля заканчивается там, где расстается команда. Не на палубе среди волн и не на причале под крики торговцев свежим уловом, а у этой влажной стойки, со стаканом в руке.

Такая традиция.

Хозяина «Братьев» звали Готиас. Здоровенный дядька. До того как несчастный случай разлучил его с океаном, он был рыбаком в Ле-Пале, добывал сардину. А потом продал свою лодку и купил этот бар.

– Хороший человек, никогда ни слова лишнего, – сказал мне Ронан.

В тот вечер я, по его совету, натянул вязаную шапку, подбородок прикрыл платком, поднял воротник дождевика. Обычный рыбак. Мы молча прошли по причалу и толкнули дверь кабака. В зале было шумно, накурено, он был весь пропитан морскими легендами и рассказами о подвигах старых рыбаков, теперь не покидающих причала. Взгляд у хозяина был прямой, улыбка ясная. Когда мы вошли, все пятеро, спаянные, как при вытягивании сети, он крикнул:

– Дамы и господа, «Святая София»! – Улыбнулся и прибавил: – Хотя дамы у «Братьев» бывают не всегда.

Мне понравилось, что он не обращается к нам, не встречает так, как любой кабатчик встречал бы обычных посетителей. Не глядя на нас, он выставил на стойку стаканы, добавил шестой для себя. Мне понравилась его манера наливать горлодер только что вернувшимся на сушу. Он наклонял горлышко бутылки высоко над стаканом.

– Так арабы разливают чай.

Он долго рыбачил у «берберских», как он говорил, берегов. Из этих дальних краев Готиас привез кальян синего стекла, красовавшийся теперь на полке, и кривой турецкий кинжал с деревянной рукоятью, в старых серебряных ножнах. Мне понравилось, как он молча поднял стакан за наш улов, коснулся им лба и закрыл глаза. Мне понравилось даже окончание этого ритуала. Когда все снова стало обычным. Покатились по столу игральные кости. Зашелестели карты. Загудели разговоры. Старый рыбак, сидевший в глубине зала, клялся своему пиву, что во времена Большого Промысла море было куда более жестоким.

Впервые в жизни я гордился тем, что я свой для этих людей.

В тот день мы выпили и по второй. Вытирая стойку, кабатчик беспокойно поглядывал в дальний конец зала. Он нервничал.

Наш капитан вопросительно посмотрел на него:

– Что-то не так?

Тот подбородком указал на один из столиков:

– Ты уже видел этого типа в наших краях?

Мы обернулись. Человек сидел в одиночестве, перед ним стакан с красным вином, в уголке рта сигарета. В летней рубашке, легкой куртке, шляпу не снял. Глядя на нас, он пригубил вино. Лет тридцати, лицо серое, под глазами синие мешки. Он что-то записывал в блокнотик.

– Парижанин, – улыбнулся Ронан.

И уже собирался вернуться к своей выпивке, но Готиас сказал:

– А я говорю – легавый.

Легавый?

Я присмотрелся. Вполне возможно. Но куртка у него была помятая, ботинки все в песке. Скорее уж скучающий турист.

– Почему легавый? – проворчал Ален.

Хозяин «Братьев» объяснил, что он расспрашивал завсегдатаев про колонию, про побег, про облавы в ландах и поиски беглецов.

Ронан растерянно посмотрел на меня. Возможно, здесь небезопасно.

– Давай, юнга, не станем засиживаться, Софи разворчится, если я запоздаю с ужином.

Мы несли домой мерланов. А Готиас получил камбалу.

– Легавый, – прошептал Ален. – Я это чую.

Он нервно барабанил пальцами по стойке.

– Ну, нет! Не вздумай валять дурака, – предупредил его Ронан.

Он хорошо знал Алена. Одного присутствия полицейского было достаточно, чтобы тот вышел из себя. Его часто дергала служба политического сыска – искали революционные листовки. Полицейские, только ради этого прибывшие из Ренна, дважды разоряли его квартиру, ища доказательства подрывной деятельности. Его знакомых выслеживали, преследовали, ставили на учет. Для полицейских друг Алена Ле Галлуа не мог не быть его сообщником. У судебных органов тоже было неблагоприятное мнение о нем. В декабре 1924 года он проехал на велосипеде сто пятьдесят километров, чтобы поддержать крупную забастовку работниц консервных заводов в Дуарнене, которые добивались, чтобы им платили по франку в час. Он вздул одного из штрейкбрехеров, приехавших из Парижа сорвать забастовку. И кидался камнями в жандармов. Год за решеткой. В другой раз, в Оре, его задержали за беспорядки, учиненные на собрании Комитетов крестьянской обороны[18]. Пробравшись в зал вместе с горсткой профсоюзных активистов, он порвал плакат «МЕЖДУНАРОДНЫЕ СИНДИКАТЫ ПОДРЫВАЮТ РЫНОК ЗЕРНА» и сдернул транспарант «КОММУНИЗМ – ВРАГ НАШЕЙ ЗЕМЛИ». Перевернул стол, где продавали газету организации, и устроил драку.

«Зеленые рубашки» тогда напали на смутьянов, скандируя: «Верить! Повиноваться! Служить!»

Один из организаторов даже заорал: «Жидовские лакеи!»

Ален и его товарищи дрались как звери. Их переполняли ненависть, ярость, отвращение. Для лозунгов не было места. Они мутузили фашистов. Полицейские устроили на улице засаду. И Ален оказался в больнице со сломанными тремя ребрами и рукой.

Он хлопнул ладонью по стойке.

Ронан его удержал:

– Сказано тебе, не нарывайся!

Тот резко высвободился.

– Ты вообще меня слышишь, твердолобый?

Ален улыбнулся. Наклонился:

– Без шума, капитан, обещаю. – И двинулся через зал к незнакомцу.

– А мы? С ним?

Ронан посмотрел на меня:

– Сиди тут. Хочу тебе напомнить, что за тебя назначена премия.

– Ага, двадцать франков! – усмехнулся я.

Когда Ален, набычившись, со сжатыми кулаками, подошел к легавому, тот встал, улыбнулся, поздоровался, приподняв шляпу, и протянул ему руку. Потом предложил сесть напротив.

Ален, немного помявшись, сел.

Незнакомец поднял два пальца, указывая бармену на свой пустой стакан.

Легавый приглашал коммуниста выпить по стакану красного.

Ронан улыбнулся мне:

– Юнга, мы ошибались.

Незнакомец открыл свой блокнот, и Ален стал его листать, навалившись на стол. А этот тип, придвинувшись к нему, что-то говорил, смешил Алена.

Когда мы уже собирались уходить, Ален знаком подозвал Ронана к себе.

– Посиди-ка здесь, колонист. Скоро пойдем.

Капитан рыбацкой лодки со стаканом в руке подошел к своему гребцу. И все повторилось. Незнакомец встал, протянул руку, приподнял шляпу и указал Ронану на стул. Из-за шума я ничего не слышал, но теперь все трое громко смеялись и чокались. Ронан откланялся. Ален заказал два стакана вина и остался выпивать с новым другом.

Мы с Ронаном вышли на улицу. Он был возбужден.

– Ни за что не угадаешь, кто такой этот парижанин!

Как я мог угадать?

– Полная противоположность легавому. – Сложил рот в куриную гузку, похлопал глазами. – Он поэт. – Поднял палец: – Но имей в виду, тот еще чудак!