Никогда не ходите пешком в пойму реки в самом начале половодья, когда вода прибывает. Даже в высоких болотных сапогах – они вам не помогут. Конечно, такой поход будет незабываемым приключением. Но все-таки не советую вам повторять мои ошибки. Несколько раз, будучи младшим научным сотрудником, я пыталась пройти весной к речным старицам, чтобы посмотреть на бобров.

Отчасти это понятно. Молодого бобра весной можно обнаружить разгуливающим по полю в нескольких километрах от реки. А молодого научного сотрудника – по пояс в ледяной воде в затопленном лесу. На то и дана нам молодость.

Итак, однажды в апреле я отправилась на бобровое поселение, расположенное близ горочки под названием Верхнее Шейкино. Путь лежал по дороге через дубраву. Еще вчера повороты реки были забиты льдом, хоть уже и рыхлым, темным. Пойма была желтой и сухой, и только в дорожных колеях стояла талая вода. Однако, пройдя до ближайшего понижения, я увидела быстрый ручей. На его берегу стоял задумчивый кабан. Кажется, он, как и я, недоумевал, откуда взялся этот ручей. Ручей оказался довольно глубоким, по его темной воде плыли дубовые листья. Со дна поднимались пузыри – это вода пробиралась в мышиные норки, вытесняя воздух. Мне удалось преодолеть ручей, чуть не залив болотные сапоги. Дальше шла горочка – Нижнее Шейкино, на которой от меня убежали лоси. А за горочкой – снова ручей, глубже первого. Я спускалась ниже, вот уже вся дорога залита, и, чтобы не замочить ноги, мне приходилось перебираться по дубовым бревнам, благо их там было немало. Но вот я наступила на черное скользкое бревно и оступилась, черпанув в сапог ледяной воды.

«Ну вот, искупалась, – подумала я. – Значит, и правда началась настоящая весна». Настоящая весна – весна воды. До этого была весна света – яркая и такая солнечная, что у меня загорело лицо, как будто я отдыхала в Турции. Теперь снег, отражавший солнце, растаял и хлынул мне в сапоги. А солнце спряталось за тучами, и дождик моросит, добавляя воду к воде.

А дальше был уже не ручей, а настоящий поток, по которому в направлении реки плыли льдины. Лед уходил из стариц, утаскивая за собой остатки слежавшихся сугробов. Я отталкивала льдины, не давала потоку увлечь в реку и себя, нащупывала под ногами твердую почву. Надо перейти последнюю низину, а там и горочка Верхнее Шейкино, близ которой ждут меня бобры под серым дождливым небом.

Всего лишь по пояс я провалилась и еле двигала тяжелыми сапожищами, наполненными темной водой. Вылезла на сушу и стала выливать воду из сапог, выжимать носки. Над головой пролетели журавли, кричали волнующе. От носков шел запах реки.

Бобры и правда сидели на рыхлой льдине и занимались своими делами: чесались, привалившись друг к другу. Их было четверо – двое взрослых, двое годовалых бобрят. Непохоже было, чтобы они сильно огорчались от того, что их нора ушла под воду. Зябко было на них смотреть, но один из бобрят бултыхнулся в воду, вынырнул возле берега и уставился на мой сапог. Глазки-бусинки, черные растопыренные усы.

Холод от мокрых носков и штанов расползался по всему телу. А бобренок плавал в ледяной воде, ничуть не страдая. Им не было дела до холода, как, впрочем, и до меня. Бобры наслаждались весной и свободой.

Провалиться в апреле в воду по пояс – не велика беда. Хуже, когда проваливаешься по грудь. Конечно, я не учла, что вода прибывала, и, пока я смотрела на бобров, ручьи и потоки стали еще шире, еще глубже. Бывает, что лед перекрывает русло на повороте реки и некоторое время работает как плотина. А потом эту плотину прорывает, и вода устремляется дальше.

Вернулась я на кордон мокрая до нитки, с негнущимися руками. Но, вспоминая того бобренка с растопыренными усами, до сих пор улыбаюсь во весь рот.