Если Белоух пойдет на север, за большой сосняк, в ольховое болото, что в пойме речки Ламши, его там примут за своего. Ведь Белоух унаследовал от матери белые пятна на ушах, белые копытца и розовое пятно на пятаке. А на том болоте на какого кабана ни глянешь – то белое пятнышко, то розовый пятак.

На север от владений семьи Черной простираются земли красавицы Пегой, ее сестер и дочерей. Сама Черная, если судить по окраске, с Пегой в родстве, но, разойдясь в юности, они осели в разных частях заповедника. Черной приглянулась кудрявая дубовая пойма Пры, а Пегой – ольховое болото, заросшее крапивой и тростником.

Там и познакомилась я с Пегой и ее сестрой – Розовым Пятаком, не только по снимкам с фотоловушек, но и лично.

Я тропила кабанов на лыжах, было много снега. Каждая кабаниха водила поросят, на несколько дней они сходились вместе на лесном острове в черноольховом болоте, а после снова расходились в разные стороны. Но надолго не расставались, поддерживали контакт. О чем они хрюкали, встречаясь? Обсуждали секачей и жаловались на непослушных детей? Делились новыми способами устройства гнезд? Я могу очеловечивать их сколько угодно, но факт остается фактом: они встречались и ходили вместе, им было важно быть вместе.

На время Пегая и Розовый Пятак куда-то выпали из моего поля зрения. Но уже в конце апреля к чесалке, топча раскрывающиеся ландыши, пришла измученная Розовый Пятак с четырьмя полосатиками и с наслаждением вычесалась. Возможно, впервые со времени своего нового материнства она смогла заняться собой. Поросята, такие нежные и слабые на вид, потешно пытались повторять ее движения.

Примерно тогда же появлялась и Пегая, несколькими километрами южнее. Сестер разделяло наполнившееся водой весеннее болото. Пегая пришла к нашему наблюдательному пункту не одна, а с шумной компанией родственниц и их детей. Мамочки кормили младенцев, заваливаясь на бок под елкой. Подсвинки-годовики бродили среди бурлящей массы полосатиков-сеголетков и терлись о чесалки. В кабанью толпу затесался и довольно немаленький секач, может быть, его просто не заметили в суматохе. Вид у него был какой-то неуверенный.

Мы насчитали около тридцати поросят и семь взрослых кабанов и подсвинков. Я думала, во всем заповеднике столько не наберется…

Пегая – дама общительная. В заповеднике у нее, оказывается, полно знакомых. Кто ей эти кабанихи – сестры, тетки? Может быть, кто-то из них – ее мать? И она привела показать очередных полосатых внуков?

В июне, когда отцвели ландыши, Пегая вернулась к Розовому Пятаку, и их полосатые дети с веселым хрюком и визгом перемешались между собой, путаясь в листьях папоротника. Прибилась к ним и одна самочка-подсвинок. Вместе они ходили чесаться о деревья, рылись, купались в грязи и валялись в свежем песке минеральной полосы. Делили летние женские заботы, линяли и обрастали новым мехом.

А в августе к сестрам нагрянули те самые родственницы со своими многочисленными детьми: «А ну-ка поглядим, как вы тут живете! Ах, что же вы позволяете детям есть столько корневищ белокрыльника, это вредно! Совсем распустили своих поросят!»

Смотрю видеоматериалы – и умиляюсь этому коренному чуду материнства и семейственности, общительности, потребности чувствовать рядом мохнатый бок ближнего.