Встреча подруг на вокзале была бурной. Мы смотрели друг на друга так, словно прошла вечность после последней встречи. Да вечность и прошла, если подумать, сколько всего произошло с каждой из нас…

Мы рассматривали друг друга, хохотали, как в былые времена, и удивленно подшучивали над Марго, которая все никак не могла распрощаться с Аркашей. Радовались, как много лет назад, собираясь домой на каникулы, после успешно сданной сессии. Как только разместились, поезд тронулся.

Первым делом Марго предложила Зойке достать из дорожной сумки, которую Аркаша внес в купе вместе с чемоданом, еду, приготовленную Любочкой, ее домработницей.

Разложив на столе классический паек для поездок на поезде – жареную курицу, малосольные огурцы, отварные яйца и пирожки с яблоками, Зойка обнаружила бутылку коньяка и рюмочки, чему мы очень обрадовались. Выпили за встречу. Потом за нашу дружбу. Потом за любовь, и приготовились к рассказам Марго. Этого мы с Зойкой ждали больше всего. Правда, в этот раз и нам было что рассказать. Решили начать с меня.

Я медленно достала из сумки коробочки с сережками и надела в правое ухо – одну, а в левое – другую. Зойка вскрикнула и упала, театрально прикрыв рукой глаза, «ослепленная» блеском бриллиантов. Марго была в шоке.

– Да что же ты такое показала или сделала Сергею? – удивленно спросила она и рассмеялась.

Зойка, шутя и утрируя, начала показывать позы из «Камасутры», как когда-то в юности Марго, изучавшая их на дополнительных занятиях по физике. Хохот стоял такой, что пара, ехавшая в соседнем купе, пожаловалась. В дверь постучала проводница и сделала нам замечание.

Мы извинились и, давясь от смеха, выпили еще.

Обсудив подробности моего романа, сообща пришли к выводу, что жизнь к пятидесяти оказывается совсем не окончена, и бабочки по-прежнему могут порхать внутри, особенно при взгляде на бриллианты. Марго и Зойка примерили сережки, и мы выпили за то, чтобы они были не последними.

Зойкина история была наполнена романтикой. Она рассказывала о Вильнюсе с такой страстью и любовью, что стало ясно, на самом деле говорит она о Янисе. Примерили и ее кольцо, однозначно придя к выводу, что оно Зойке очень к лицу.

Выпили за то, чтобы обручальное кольцо было на всю оставшуюся жизнь. Мы были уже совсем пьяными, когда пришла очередь Марго и ее очередному рассказу о феерическом путешествии в страну неизведанной страсти и любви. Но знаменитое: «Так хорошо мне еще никогда не было», на этот раз не прозвучало.

Протрезвели мы мгновенно, лишь только ужас перенесенного Марго обрушился на нас. Я поняла, что пили-то только мы с Зойкой, а Марго просто делала вид. Я вдруг увидела, какими тоскливыми стали ее прекрасные глаза, как похудела и побледнела она, как потускнели роскошные рыжие волосы, и совсем не стройной, а беззащитной и слабенькой она выглядит. В суете и радости нашей встречи, долгожданной поездки втроем, это совсем не бросилось в глаза. Да и переполнены мы с Зойкой были своими романами и историями. Сколько же ей бедной пришлось перенести за последние несколько недель, пока мы с Зойкой шатались по разным странам, наслаждаясь жизнью.

Марго говорила тихо и монотонно, не выказывая эмоций, и это было страшнее, чем если бы она рыдала. А потом как-то беспомощно сказала: «Мой хирург пообещал, что все будет хорошо», и замолчала.

Плакали мы втроем и сквозь слезы наперебой рассказывали ей о каких-то знакомых, чудеса исцеления которых доказывали, что рак уже давно не приговор, а просто диагноз.

Уснуть в ту ночь нам так и не удалось. Было не до сна. Мы вспоминали юность, плакали и опять вспоминали… В семь утра проводница принесла чай.

Старый вокзал сонно вздрагивал от гудков прибывающих поездов. В воздухе висела утренняя дымка, смешиваясь с первыми лучами солнца. Было еще по-летнему тепло, но уже чувствовалась близость осени. Пассажиры, сонные и помятые, неспешно вываливались на перрон, словно выныривая из глубин ночного кошмара. После бессонной ночи не лучшим образом выглядели и мы, абсолютно раздавленные тем, что произошло с Марго, и старательно делая вид, что все, как и прежде, замечательно. Но замечательно не было… В голове пульсировала единственная мысль: «Как? Как такое могло случиться с ней, самой веселой, самой жизнелюбивой и всегда влюбленной красавицей Марго?» Словно заезженная пластинка крутились обрывки ее рассказа, полные медицинских терминов, пугающих непонятностью. Хотелось закричать, убежать, спрятаться от реальности, но рядом была Марго, и это вынуждало держаться. Внезапная беда ошарашила, заставила понять, что по-настоящему важно в жизни. Какой же чепухой теперь казались мои глупые переживания и страдания. Бедная Ритка! Пусть только живет.

Солнце наконец пробилось сквозь пелену тумана и, поднявшись над горизонтом, окрасило все в мягкий золотистый цвет. Осень была совсем рядом, как и приближающееся пятидесятилетие, которого мы еще недавно так боялись. Не боялась уже только Марго. Она его ждала. Ждала с надеждой и верой. И мы, как и Аркаша, были частью ее веры.

Позади остались узкие улочки, мощенные булыжником, мы выехали за город.

Моя мама давно уже жила в Москве. Она переехала туда после смерти отца. Родители Зойки тоже давно в Москве. А вот родители Марго наотрез отказались от переезда. Они сменили квартиру на роскошный дом.

Ранняя осень в городке нашей юности была особенной. Она врывалась нежданно, как воспоминание об ушедшем лете, раскрашивая листву в золото и багрянец. Воздух становился хрустальным, пах прелой листвой, грибами, спелыми яблоками и дымом от костров. Знакомый запах из детства растревожил душу еще больше, и к глазам подступили слезы.

Машина остановилась у двухэтажного особняка, окруженного садом. Подъездная аллея, колонны, широкие ступеньки, ведущие к входной двери, разросшиеся цветы в каменных чашах у входа.

Борис Моисеевич, по-прежнему похожий на Вольфа Мессинга, только изрядно постаревшего, был все еще крепким мужчиной с седой волнистой шевелюрой. В неизменном костюме «с иголочки», как говорила моя бабушка, он ждал нас у входа в дом. Рядом стояла прекрасная Аделина Сергеевна, Адочка, как мы ее называли в юности. Шелковое платье, прямая спина, низкий узел теперь уже седых волос, жемчуг на шее – английская королева.

«Интересно, сколько ей сейчас лет, – промелькнуло в голове. – Как минимум семьдесят. Может, даже больше». Улыбнувшись, я вспомнила, как когда-то, каждый год Адочке исполнялось не больше чем тридцать два. Мы так и не узнали, сколько ей лет на самом деле.

«Наверное, так будет выглядеть и Марго через двадцать лет», – я вздрогнула, вспомнив ночной рассказ.

– С приездом, девочки! – спускаясь по ступенькам к нам навстречу, сказал Борис Моисеевич. От его голоса, полного радости и тепла, опять подступили слезы.

– Доченька! Как я рада тебя видеть! – Адочка обняла Марго, осыпав ее быстрыми поцелуями. – Соскучилась ужасно! Девочки, дорогие! – она обняла меня и Зойку. – Мы вас очень ждали!

«Возьми себя в руки», – стучало в висках. Рассказ Марго не шел из головы, и глаза все время были на мокром месте.

Внутри дома было просторно и уютно. Огромная гостиная с роскошной люстрой, камином, старинной мебелью и картинами была прекрасна. Во всем чувствовался отменный вкус Адочки.

О чудо! Нас встречала старенькая Ульяна, все та же домработница, которая помогала Марго таскать сигареты и коньяк из папиных запасов и пекла для нас вкуснейшие яблочные пироги. После бурных объятий с Ульяной Адочка сказала:

– Чай будем пить на террасе, там чудесный вид на сад.

Обвитая спелыми гроздьями винограда терраса и вправду оказалась восхитительной. Плетеная мебель, мягкие подушки, и, конечно же, обещанный потрясающий вид на сад. Розы, флоксы, гортензии – все цвело и благоухало. На накрытом к завтраку столе уже стояли по-прежнему любимые Адочкой тосты из черного хлеба, тонко нарезанная красная рыба, черная и красная икра, яйца в красивых серебряных подставках, свежие овощи, фрукты и знаменитый яблочный пирог Ульяны. Все было неизменно, разве что все стали намного старше. Вихрем налетели воспоминания: мы с Зойкой, совсем юные, украдкой наблюдаем, как к дому подъезжает «Волга» Бориса Моисеевича. Водитель открывает дверцу, и Борис Моисеевич важно выходит из машины. Тетя Клава, соседка из второго подъезда, знающая всё обо всех, уже рассказала маме, что он большой начальник и очень нужный человек. Я пока еще не совсем понимаю, для чего он «нужный», но мы за ним наблюдаем. Первое знакомство с Марго, заглянувшей в окошко домика на детской площадке, и вкус сигарет «Мальборо», которые она стащила из дому и предложила нам попробовать.

Борис Моисеевич в знаменитом элегантном темно-синем костюме в полоску. Он казался нам тогда небожителем. А когда начали приходить к Ритке в гости, стали восхищаться его умом и образованностью. Борис Моисеевич любил дарить Адочке драгоценности, наряды и заграничные пластинки. Когда родители Марго куда-нибудь уходили, мы с удовольствием примеряли Адочкины шикарные платья и серьги. Ульяна нас никогда не выдавала.

Я вспомнила, как однажды Борис Моисеевич привез Адочке редкую пластинку с записями джаза. Она поставила ее на проигрыватель, и звуки трубы короля джаза Луи Армстронга заполнили комнату. Мы, затаив дыхание, слушали незнакомую музыку, которая влекла к другой жизни. В наших фантазиях мы представляли небольшие полутемные рестораны с шикарными женщинами в облегающих вечерних платьях, пьющих шампанское из тонких высоких бокалов, и их спутников, которые курили толстые сигары, попивая виски. Кажется, такую сцену мы видели в каком-то заграничном фильме.

Борис Моисеевич, улыбаясь, наблюдал за нами, а потом пригласил Адочку на танец. Мы завороженно смотрели на танцующих родителей Ритки и мечтали, что когда-нибудь так будем танцевать и мы. В тот вечер мы узнали, кто такой Луи Армстронг, и впервые почувствовали, что в мире есть нечто большее, чем безответная любовь к Рэмбо, серые будни, ансамбль «Самоцветы» и школьные уроки. Адочка с Борисом Моисеевичем стали для нас проводниками в новый волшебный мир. Сколько же воды утекло с тех пор…

После завтрака все разбрелись по своим комнатам. Празднование начиналось в семь вечера. Я понимала, что Марго совершенно без сил и ей необходимо отдохнуть. Честно говоря, после изматывающей ночи отдохнуть хотелось и нам с Зойкой.